ЧЕТЫРЕ ВРЕМЕНИ ГОДА

            Весна – родился человек
            И отправляется в дорогу.
            Так начинает он свой век,
            Который был угоден Богу.

                        ***

            Лечу вперед вслед за светилом.
            Ах, как прекрасно было Летом
            Любовь познать и свою силу
            Во всем, что есть и чего нету.

                        ***

            И Осень хороша.
            Багряных листьев слышен шелест.
            Утихомирилась душа,
            И в этом тоже своя прелесть.

                        ***

            Мне скоро станет девяносто.
            И знаю, что никто не вечен,
            Что в жизни все бывает просто,
            А до Зимы еще далече...

        

  Знаменитый французский ученый-энциклопедист Декарт однажды сказал: «Мыслю – значит существую». Профессор Генрих Шнейдер дополнил это изречение новым смыслом – «Творю – значит существую!». Он выразил это в своей четырехтомной мемуарной исповеди, в которой в прозе и стихах философски осмыслил свой жизненный путь, наполненный борьбой за здоровье тысяч людей.
  Мне кажется, что всю его яркую жизнь можно охарактеризовать такими словами, которые легли у меня на бумагу в канун прекрасного юбилея:

  Покуда в рифму ложится строка,
  Пылает сердце в творческом гореньи,
  К перу послушно тянется рука
  Я весь во власти вдохновенья.
  Коль сердца кончится биенье –
  Исчезнет с ним и вдохновенье...

  Неисчислимых лет, наполненых вдохновением, желаем тебе, дорогой Генрих!
  От имени друзей и почитателей твоего яркого таланта.

Исаак Гаско, Торонто.

  Общественность Канады торжественно отметила 90-летие со дня рождения известного ученого-медика, доктора медицинских наук, профессора Генриха Шнейдера – нашего постоянного автора и члена Редационного совета YSR.
  С замечательным юбилеем Генриха Германовича поздравили также депутаты парламента и правительства Онтарио, видные деятели науки и культуры из-за рубежа.
  Еще раз с юбилеем, дорогой друг!

Генрих Шнейдер
(Торонто)

  Честно признаться, я давно хотел предложить эти заметки редакции, а тут как раз и поступил «заказ» главного редактора. А вообще эта идея появилась во время одной спортивной передачи по телевидению. Я обратил внимание на то, как здорово показывают баскетболистов, хоккеистов, представителей других популярных видов спорта, причем эти показы сопровождаются интересными данными об их личной жизни.
  Смотрю на все это и, честно говоря, завидую. Наше время было другое, не было не только телевидения, но даже звукового кино, а фотосъемки если и проводились, то редко и только постановочные. Трудно даже себе представить, сколько уникальных изобразительных документов, на которых могли бы быть запечатлены выдающиеся спортсмены, могло появиться будь в то время такая техника, как сейчас. И все же до нас дошли редкие фотографии. Но спросите сегодня у нашей молодежи, кто такие, например, Нурми, Овен и даже Марк Спиц - тот самый пловец, который на Олимпиаде в Мюнхене получил 7(!) золотых медалей? Не ответят, а жаль.
  После такого «заинтересованного» вступления хочу вспомнить моего родного брата Макса, да и о себе рассказать немножко. Макс в конце 20-х годов прошлого столетия демонстрировал силовые номера, которые и сегодня никто не в состоянии показать. Брата прозвали «королем железа», он выступал в цирках и варьете во всех столицах Европы под псевдонимом Самсон Брейтбарт.
  Чтобы вы имели представление о том, какой необыкновенной силы был этот человек, я сошлюсь на недавно показанных по американскому телевидению рекордсменов, занесенных в знаменитую Книгу Гиннесса. Там был такой номер: один человек лежит на гвоздях, а другой на его груди разбивает кирпич. кувалдой. Впечатляет? Так вот Макс это делал еще семьдесят лет назад. Об этом писали все газеты. И тут надо сказать спасибо фотографам. Если бы они не запечатлели эти невероятные номера Макса, никто бы не поверил в правдивость моих воспоминаний.
  Ну, а теперь, если позволите, пару слов о себе. Я с детства увлекался плаванием, предан ему всю жизнь и считаю одним из самых органичных и полезных видов спорта. Я упорно тренировался и свое первое значительное достижение отношу к юношеским годам, когда стал победителем большого марафонского заплыва в Риге (должен по ходу заметить одно странное обстоятельство: марафонское плавание почему-то до сих пор не входит в программу олимпийских игр и чемпионатов мира).
  Я не просто выигрывал марафонские заплывы, но стал их ярым пропагандистом. Благодаря моему энтузиазму такие соревнование в Риге стали проводиться регулярно, причем не только в Рижском заливе, но и по Западной Двине, и реке Лилелупе. Об этом очень красочно рассказывала латышская газета «Педея Бриди» («Последний момент»). Особенно много места она уделяла известному в Латвии тренеру по плаванию А.Миезитису. Именно благодаря его наставничеству я три раза побеждал даже в заплывах, в котором участвовали знаменитые Сиксна и Роведер.
  Помню, как торжественно вручили мне золотую медаль и увенчали лавровым венком. Я был так взволнован и горд, что решил свои чувства выразить в стихах, и одно из моих многих поэтических произведений появилось в той же газете «Педея Бриди», в котором были такие шутливые слова: «Плыви, пловец, и все в воде изведай и, смазав рыбьим жиром юный стан, переплыви все реки мира, а заодно и Тихий океан». Почему надо было смазываться рыбьим жиром? Все, кто хоть раз окунался в воды Рижского залива, знает, что вода там довольно прохладная даже летом, не говоря уже о других временах года. А наши заплывы проходили практически круглый год, и плыть в ледяной воде без «жировой смазки» практически было невозможно. Я ходил в рекордсменах не только потому, что не пропускал ни одного заплыва, но и потому, что долгое время оставался самым юным участником таких серьезных соревнований.
  Когда я жил и работал в Германии ( а это было лет двадцать назад), то неожиданно встретил человека, который хорошо знал и помнил о моих спортивных достижениях. Это был редактор популярной газеты «Ригаше рундшау», который узнал меня на одной из традиционных встреч балтийцев - тех, кто до войны жил в Латвии, Литве и Эстонии.
  И теперь, когда я плыву, вспоминаю свои марафонские победы. Это придает мне силы и способность в свои зрелые годы чувствовать себя молодым.

 

 

---

 

 

ГЛАВА II. РАССКАЗЫ О ЛЮБИМОЙ ПРОФЕССИИ

  Нашим читателям хорошо известно имя доктора медицинских наук, профессора Генриха Шнейдера, члена Редакционного Совета YSR, автора нескольких книг и публикаций в нашей газете, рассказывающих о его большой жизни, наполненной яркими, запоминающимися событиями, встречами с интересными людьми и самоотверженной работой длиной в десятки лет. Одна из самых значительных встреч, правда, заочная, состоялась у профессора в прошлом году, когда он получил на адрес The Yonge Street Review личное послание Президента США Билла Клинтона.
  Предлагаем вашему вниманию новую работу Генриха Германовича, приуроченную к его славному юбилею – 90-летию со дня рождения.

ЭНЕРГИЯ, РАЗУМ И ВОЛЯ
В БОРЬБЕ С НЕУДАЧАМИ

  После моей книги «Курьезные и незаурядные происшествия в деятельности и жизни хирурга», я решил написать о... неприятных воспоминаниях (ведь жизнь - как зебра, в ней черные полосы чередуются с белыми) и рассказать о том, как я с ними боролся.
  Часть воспоминаний уже нашла свое отражение в других моих книгах, однако в них я описал не все испытания, выпавшие на мою долю, которые, я думаю, представляют определенный интерес для тех, кому еще только предстоит преодолевать жизненные трудности: ведь они показывают не только то, что именно препятствовало работе, но и повествуют о моей борьбе с теми или и иными неприятностями и нежелательными последствиями. Не все неудачи, признаться, стоили больших напряжений, но были иногда случаи, когда требовалось немало сил и энергии, чтобы с ними справиться.
  Все воспоминания я привожу в основном в хронологическом порядке, начиная от детского возраста. Жизненные коллизии, о которых я пишу более пятидесяти лет, глубоко засели в мою память, и я, если позволите, уважаемые дамы и господа, поведаю вам о них.

Доврачебная пора

  Когда мне исполнилось четыре года, началась Первая мировая война. Мои родители решили оставить Ригу, вероятно, чтобы быть подальше от военных действий… Я хорошо помню наш отъезд из города, переполненные вагоны и жуткую суету на вокзале. Мама моя держала меня на коленях и все пыталась убаюкать, а я сопротивлялся как мог, и мой аргумент был не лишен логики: «Хочу спать, как дома». Эти мой первый детский жизненный принцип стал настолько популярен в нашей семье, что повторялся потом взрослыми много раз, когда речь заходила о неудобствах, связанных с переездом.
  Когда стал осуществляться перевод на стиль нового времени, мне тоже пришлось поволноваться. Дело в том, что я родился 8 февраля, и оказалось, что к моей (впрочем, как и к другим) дате прибавили тринадцать дней. Получилось, что мой личный праздник «исчез» при пересчете, что меня страшно расстроило, так как я, естественно, загодя готовился к приему подарков. Мои огорчения усилил взрослый двоюродный брат Рудольф Идельзак, который пошутил так, что у меня на глазах немедленно навернулись слезы: «Дня рождения в этом году у тебя не будет!». Только мама, моя добрая и милая мама, меня успокоила: «Не огорчайся, сынок, все это ерунда. Просто твой день рождения будет теперь не 8-го, а 21-го, вот и все дела!». Тот семейный праздник был для меня радостен вдвойне.
  В 1916 году мы жили в эстонском городе Юрьев (теперь Тарту). Там у меня появились более серьезные проблемы, нежели предыдущие две. Неприятность, которая имела в дальнейшем серьезные последствия, дает знать о себе и по сей день. Во время игры в футбол я получил сильный удар ногой соперника по бедру. В результате образовалась обширная гематома (кровоизлияние) с последующим нагноением и воспалением надкостницы. Помню, как родители отвезли меня сразу к знаменитому хирургу П.Иоффе, помню, как очнулся после операции. Не буду останавливаться на личности доктора, этого прекрасного человека и специалиста, я об этом уже писал. Благодаря ему я довольно быстро вернулся в строй и нес физические нагрузки, как и раньше.
  Но беда никогда не приходит одна. Перед самыми выпускными экзаменами я неожиданно заболел скарлатиной в тяжелой форме. Тут было отчего волноваться: я мог остаться без аттестата зрелости. Но мир не без добрых людей: дирекция гимназии учла мои успехи и прилежание и выдала долгожданный документ без экзаменов. Едва улеглись волнения, как пришли новые неприятности: я «заработал» стрептококковую инфекцию, которая тут же перекинулась на мое больное бедро, и у меня образовался остеомелит, осложненный гнойным процессом и сопровождаемый невыносимыми болями и резким ухудшением общего состояния. За что же такая напасть на меня, подумал я, что же мне так не везет?! А судьба, словно в насмешку над моей наивностью, преподносила мне все новые и новые сюрпризы: я сильно похудел, ослаб, а потом и вообще перестал есть. Даже местный светила профессор В.Минц «умыл руки»: по его мнению, согласись я на ампутацию ноги, и это не смогло бы остановить сепсис. И тут я понял, что только сам смогу одолеть тяжелый недуг – стал заставлять себя есть, заниматься физическими упражнениями, а потом вспомнил о том, что... пропадает у меня талант прекрасного пловца! Теплота и забота родных, моя настойчивость сотворили со мной чудо: я стал быстро приходить в форму, а когда спустя пару месяцев принял участие в массовом марафонском заплыве, то к удивлению многих и своему собственному стал победителем. Конечно, больное место давало о себе знать, но я понял, что самый лучший для меня доктор – это я сам.
  Потом, во время учебы в институте, у меня было немало неприятностей – мелких и покрупнее, но ничто не входило в сравнение с тем, что случилось позднее, – я потерял отца, молодого еще мужчину, которому только что минуло 50. Он был добрый, внимательный, честный и обязательный человек. Благодаря его заботе я стал врачом и, говорят, перенял много черт его характера. Уход отца из жизни не мог не отразиться на матери, да и материально нам стало трудно. Это был удар, от которого мы долго не могли прийти в себя.

Я стал врачом

  Вернувшись в Ригу уже с дипломом Базельского университета, я столкнулся с неприятностями, касающихся моего заграничного диплома. Этот диплом в Латвии не признавался (вам знакома эта ситуация?), и многие врачи, закончившие за границей медицинский факультет, занимались делами родителей – в основном торговлей, а медицинские вопросы их больше не интересовали. Я не мог примириться с мыслью, что все мои старания, помноженные на волнения и заботы, окажутся бесполезными. К тому же я не представлял себя в другой профессии. Собрав в кулак всю свою волю, настойчивость и силы, мне удалось сдать соответствующие экзамены и поступить на пятый курс Латвийского университета. Для этого я выучил наизусть грамматику Эндзелиня, освоил основы латышского языка, сдал экзамен по немецкому. Вдобавок пришлось досдать все экзамены первых курсов факультета - анатомию, физиологию, физиологическую химию, гистологию и др. Требовалось приложить немало усилий, и 16 мая 1940 года я получил диплом об окончании Латвийского университета.
  Именно в это время я подметил определенную закономерность: почти все мои неприятности чаще всего заканчивались благополучно, все это зависело от моего поведения или действий, хотя случались и такие происшествия, которые абсолютно не зависели от моего непосредственного участия.
  Отрицательные моменты в жизни часто сопровождались и приятными событиями (вспомним полосатую зебру). Лучше всего иллюстрирует это история с моим родным братом Максом. Уже с ученических лет он стал развивать свою силу исполнением разных силовых номеров. После получения аттестата зрелости он стал выступать в разных столицах стран Европы со своей впечатляющей программой. Я не только гордился его успехами и считал, что его ждет блестящая карьера спортсмена, но и кое-чему у него научился; это потом здорово пригодилось мне в жизни.
  Я видел его выступления чаще на тренировках и на фотоснимках, так как они по времени совпадали с моими занятиями на последних курсах в Базеле. Но когда выдавалась свободная минутка, я бежал к брату и перенимал его методы тренировок, которыми он со мной охотно делился. Все складывалось у него удачно, но спустя несколько лет брат заболел почечно-каменной болезнью и вынужден был свои выступления прекратить. Потом он женился и уехал в Южную Африку, где у супруги было много родственников, стал отцом прекрасного сына, которого назвали Филиппом. А дальше наши контакты неожиданно прервались, и больше всех переживала мама, так как все наши попытки восстановить связь с Максом и его семьей наталкивались на какие-то непреодолимые трудности.

Война

  Непосредственно перед Второй мировой войной мы работали и жили в рижской больнице «Бикур Холим». К тому времени я уже имел семью. Однажды моя годовалая дочь Гера заболела корью в очень тяжелой форме. В течение ряда дней и ночей моя супруга Гинда (может быть, кто-то помнит прекрасный очерк Геннадия Дерткина «Трилогия о любви», рассказавший о нашем многолетнем супружестве, напечатанный в YSR?) не отходила от Герочки и в результате «заработала» миокардит. Врачи ей запретили вставать с постели, но тут грянула война, и мы, евреи, которым ничего хорошего не светило, вынуждены были спешно покинуть Латвию. Это удалось сделать с большим трудом, да и находились люди, которые отговаривали: немцы, мол, - цивилизованный народ. Так многие евреи, поверив в сказку о фашистах, легкомысленно остались в Риге, и это решило их судьбу. Не захотели уехать и родители Гинды, которые, как и десятки тысяч рижан, погибли в концлагерях от рук нацистов и местных предателей.
  С большим волнением вспоминаю нашу поездку в товарном вагоне. Помню, как врывались переодетые в форму рабочей гвардии айзсарги и требовали, чтобы все мужчины немедленно вернулись в Ригу для того, чтобы пополнить ряды коллабрационистской армии. Мне удалось остаться в поезде: в моей врачебной помощи нуждались больные и дети. Вся дорога вспоминается как страшный сон: мама и сестра попали в разные теплушки, и мы, естественно, боялись их потерять, тем более, что вагоны товарного состава почему-то часть отцеплялись. Но все обошлось: с большим трудом, но мы все же добрались до места эвакуации - города Марпосад, что в Чувашии.
  Нас тепло встретил министр здравоохранения автономной республики доктор П.Лихачев. Он особенно рад был моему приезду, так как местного хирурга мобилизовали в армию. Нас направили в большую квартиру, где жила жена того самого врача. Встретила она нас вопреки ожиданию явно враждебно, хотя многие местные жители охотно делились кровом с эвакуированными. Мы старались с ней не ссориться, даже хотели как-то понять ее отношение к нам, но, видимо, слишком хорошо думали о ней. Однажды соседка решилась на преступление: она перекрыла дымоход, и мы едва не погибли от угарного газа. Нашим спасителем стала моя Гинда, вернувшаяся из больницы после очередного сердечного укола. Обнаружив нас в бессознательном состоянии, она тут же вытащила всех на свежий воздух, и мы постепенно пришли в себя.
  С теплотой вспоминаю одну русскую семью, которая приютила нас, «угорелых», накормила и устроила на ночлег. Уже потом, после того, как нам дали комнату на территории больницы, которая и была местом нашей работы, мы часто наведывались в гости к своим новым друзьям и с удовольствием принимали их у себя.
  Если вспоминать мои неудачи в работе эвакогоспиталя, можно вспомнить недоразумения с местным политруком. Я догадывался, что он сразу невзлюбил меня, еврея, выходца из буржуазной семьи, да еще получившего образование в капстране. Однажды, выслушав доклад дежурного врача, он вдруг обратился ко мне с претензией: почему это раненый, с котором он беседовал раньше, жалуется на то, что я не реагирую должным образом на его жалобы по поводу «непроходящих болей». Я больного того хорошо знал и сказал, что он немного мнительный. Политрук отчитал меня: «Товарищ Шнейдер, советские воины - герои, а не мнительные симулянты! Может быть, Вы их путаете с фашистами?! Мы еще разберемся с Вами!». Я был не на шутку встревожен: в то время можно было легко «загреметь» из-за ерунды.Однажды мне все же удалось поставить политрука в неудобное положение. На комиссии, где мы решали, куда направить раненого - домой или на службу в «нестроевую часть», - комиссар самолично решил, что солдата нужно отправить домой из-за его полной негодности: по его мнению, после касательного ранения в плечевом суставе больной не мог двигать рукой. Я же был уверен, что парень просто «сачкует», и, посадив его перед собой, устроил ему элементарную «психологически-двигательную проверку». Феодосий (я почему-то до сих пор помню его имя; память – все-таки удивительная вещь...) был очень взволнован и на мой вопрос «Как у Вас, дорогой, поднималась рука до ранения?» тут же резко вскинул ее вверх и сказал: «Вот так!». Политрук был обескуражен и, кажется, еще больше меня возненавидел.
  Но все когда-нибудь кончается. Закончилась и наша вражда. Как-то с криком «Спасите моего сына!» прибежал ко мне на дежурство тот самый политрук - десятилетнего пацана кто-то ранил, когда тот играл во дворе (ни тогда, ни сейчас не могу понять, зачем и за что надо было покушаться на жизнь ребенка). Я прооперировал мальчика немедленно - удалил застрявшую в опасном месте пулю. Потом долго выхаживал парня после операции и... заимел себе нового друга – своего бывшего врага...

Когда опускаются руки

  Случаи, о которых я сейчас расскажу, никак не связаны между собой, да они и не сопоставимы. Но есть между ними одно общее: у меня тогда опускались руки. Говорят, ребенок без отца – полусирота, без матери – круглый сирота. Когда я потерял свою любимую маму, мне казалось, что жизнь для меня кончилась, так я ее любил... И умерла она от болезни, которая сама по себе не является смертельной, но в пожилом возрасте вызывает коварные осложнения, часто влекующие за собой летальный исход. Речь идет, как многие, наверное, догадались, о переломе шейки бедра.
  Казалось, мне, хирургу, и карты в руки, но родные, друзья и приятели, все они говорили, что оперировать мне нельзя, что я буду очень волноваться и не смогу сделать все, как надо. Раздавались даже голоса, стыдившие меня за это намерение. И я сдался, но потом горько пожалел, что не переступил через условности и не выполнил свой профессиональный, да и, можно сказать, сыновний долг. Операция прошла неудачно, а последствия не заставили себя долго ждать... Прошло уже очень много лет, но я до сих пор корю себя за нерешительность. Мне и сейчас кажется, что я мог тогда спасти ее, спасти вот этими самыми руками...
  Жизнь брала свое, и я будучи уже заведующим хирургическим отделением больницы работал над своей кандидатской диссертацией. А руководителем был у меня профессор О. Руденко. Его «руководство» стоило мне много здоровья и нервов. Дело в том, что он больше интересовался не содержанием моей работы, а... наличием у меня родственников за границей. Я тогда и сам не знал, что у меня во Флориде жила тетя Роза, сестра моего отца. По этой причине, а может быть, по какой-нибудь другой, защита моя задерживалась надолго. У меня наступила депрессия, и стоило приложить много усилий, чтобы она не затянула меня в свою трясину.
  Но ученым я все-таки стал. Однажды меня, новоиспеченного кандидата медицинских наук, командировали на Всесоюзный съезд хирургов в Москву. И, как часто бывает с командировочными, я получил несколько поручений знакомых. Выполняя одно из таких «ответственных заданий», я попал в типичный московский дом и, найдя нужную фамилию в списке жильцов, позвонил 8 раз, как было строго приписано. На звонок вышел здоровенный бугай, и на мой вопрос «Можно ли видеть товарища Мейеровича?» я получил вот такой ответ: «Ты что, неграмотный или слепой?! Твоему корешу-полужиду и придурку нужно звонить 8 длинных звонков, а не 8 коротких! Понял, вонючий интеллигент?!», и громко захлопнулась дверь. А мне говорили, что люди в знаменитых советских коммуналках – интернационалисты и что живут они дружно и что у них там чуть ли не все – общее... Я тогда был просто шокирован хамством, и хотя с тех прошло уже более полувека, случай этот, вроде пустяковый, помню как одну из своих многочисленных неприятностей в жизни.

Тернистый путь в науку

  Может создаться впечатление, что только неудачи преследовали меня всю жизнь. Отнюдь нет. У меня было много достижений и побед. Но все же неприятностей было хоть отбавляй. После многолетней практики в больнице меня перевели в Рижский медицинский институт. Я тогда поставил перед собой дерзкую цель – стать доктором наук, что в тогдашних условиях казалось невыполнимым. Да и друзья не советовали: «Генрих, дорогой ты наш идеалист, с твоей фамилией – да в доктора?! Очнись, оглянись вокруг, что делается?!». Скоро я убедился в правоте их слов: почему-то больные по теме моей диссертации «не соответствовали профилю института», собак для экспериментальных операций мне не давали, рентгеновских пленок для моих клинических и экспериментальных исследований не оказывалось, и, кроме того, мне официально было объявлено, что раньше, чем мой заведующий, я защищаться не должен.
  Вспоминая все это, я до сих пор удивляюсь свое предприимчивости и настойчивости. И если бы не мои энергия, воля и стремление достичь своей цели! Я из своей скромной зарплаты оплачивал счета за собак, всеми правдами-неправдами получал рентгенопленки из Республиканской психбольницы и упорно добивался приема в институт больных по моему профилю. Когда прошли все мыслимые и немыслимые сроки защиты, я обратился в высшие аттестационные инстанции и, наконец, добился своего: на моей защите лишь один голос был «против», а двадцать пять членов Ученого совета(!) проголосовали «за». Но на последовавшем вслед за этим праздновании моего 60-летия в Институте, на котором присутствовали многие представители министерства и медицинской общественности Латвии, директор и заведующий кафедрой не пришли. Уж очень, очевидно, огорчил их мой успех.
  Но эпопея с докторской диссертацией только начиналась. Как правило, через 10-14 дней после Ученого совета диссертанты получали диплом из Москвы. Когда прошел месяц, а затем и другой, я стал, естественно, нервничать. На все мои официальные запросы - молчание, а оппоненты меня уверяли, что это все обычная задержка. Такого же мнения придерживался мой консультант - заслуженный деятель науки профессор А.Розанов.
  Только через четыре месяца я получил из Москвы приглашение приехать на Ученый совет. Я понял, что автоматического утверждения не будет. Так оно и оказалось: меня засыпали вопросами, и я, честно признаться, дрался, как лев. Выслушав меня, ученые мужи велели подождать в коридоре, а сами ушли в совещательную комнату. У меня было такое впечатление, что нахожусь в зале суда, разве что «прокурор» был не один, а сразу десять... Я так волновался и переживал, что сердце колотилось, как сумасшедшее. И все-таки стимул добиться победы, ощущение борьбы делают с человеком чудеса. Я выстоял эти садистские два часа и не сразу понял, когда мне вынесли вердикт: «докторская утверждена».
  Как часто бывает в жизни, достигнув своего, я почувствовал дикую усталость и был счастлив, что не заработал инфаркта или инсульта. Через дней десять пришел по почте обыкновенный серый конверт, в котором был диплом доктора медицинских наук. Такая драгоценная посылка и в четырехкопеечном конверте! А если бы письмо затерялось? Но это уже были фантазии, а реальность заключалась в том, что я победил! Радости не было предела, и близкие устроили в мою честь настоящий банкет!
  Спустя неделю зав.кафедрой и директор института предложили мне срочно подготовить на немецком языке доклад для международной конференции в Лейпциге. «Вот что такое доктор наук! - с гордостью подумал я, - поеду в Германию и удивлю всех уровнем нашей медицины!». Доклад был готов через неделю, но в Лейпциг меня не пустили. А дело было в том, что вопрос о поездке в Лейпциг разбирался на институтском партсобрании, а затем и в райкоме партии. Не знаю почему поручивший мне написать доклад профессор В.Калнберз на партсобрании был против моей поездки. Потом выяснилось, что «зарезали» кандидатуру и моего друга, профессора А.Симховича, и в ГДР поехала мононациональная латышская делегация. Ничего удивительного в этом не было, в республике, как и во всей стране процветал антисемитизм.
  Стало, конечно, обидно, но это были только «цветочки». Позже меня уволили из мединститута по возрасту (мне было только 62), хотя в вузе работали люди гораздо старше; некоторые из них просто занимали место, не внося в науку никакого вклада. Сказать, что мне было больно, - значит ничего не сказать. Закончилась моя многолетняя успешная деятельность в городе, где я родился и так самозабвенно работал до последнего дня и который я так любил. В приказе в связи с моим увольнением говорилось о моих больших заслугах перед здравоохранием Латвии и выражалась благодарность. Но меня это тогда никак не утешило: горечь я испытываю и по сей день.

В Израиль, на землю обетованную

  Мы с Гиндой давно мечтали об Израиле, о котором слышали много чудесных рассказов, и неприятности на работе подтолкнули нас к эмиграции. В республиканском ОВИРе очень удивились: «Известный ученый, доктор медицины, дорогой профессор, Вы это серьезно?! Заберите, пожалуйста, свое заявление и не позорьте честь советского врача! И очень просим Вас – никому не рассказывайте об этом...». Заявление я, конечно, не забрал и, поблагодарив за «заботу», ушел.
  Через неделю меня вызвали в ОВИР, где сидели вдобавок еще два каких-то важных «товарища» в штатском. Они тоже попытались оказать на меня давление, но, видя, что «номер» не проходит, неожиданно согласились и... протянули мне паспорта с разрешением на выезд «на постоянное жительство в государство Израиль». Удивлению моему не было предела. Я уже было собрался горячо поблагодарить компетентных работников, как вдруг услышал: «На сборы – пять дней, и не больше! Если просрочите, - будете платить в иностранной валюте за каждый день. Вот так...». Это уже больше походило на депортацию, чем на эмиграцию! Я так и сказал им об этом. «Будете много наговариваться – аннулируем разрешение! И не советуем Вам распространяться по этому поводу, себе же будет дороже...».
  На отведенные пять дней приходилось три выходных – праздник 8 Марта, суббота и воскресенье. Мои домашние были в шоке. Можно было только успеть упаковать пару чемоданов, а остальное - все нажитое за долгие годы - оставить, да еще квартиру впридачу... На таможне с нас потребовали деньги за диплом врача, причем приличную сумму, но это, как выяснилось, относилось только к советским документам, а у меня было свидетельство об окончании Базельского института. Помню, как проверявшие его долго крутили, вертели, совещались между собой и потом небрежно бросили: «Ну давай, валяй в свой Израиль!».
  Я не буду сейчас рассказывать о своих богатых впечатлениях об Израиле, так как этот предмет большого отдельного рассказа. Там признали мой врачебный диплом, но никакого внимания на мои ученые степени не обратили. В стране все врачи имели категории от первой до пятой. К первой относились профессора и очень известные медики. В Иерусалиме мне дали вторую категорию, и все друзья были удивлены, что меня так высоко оценили: ведь от категории зависела зарплата! Но устроиться на работу было тяжело, и мне как новоприбывшему Сохнут обязался в течение года платить зарплату в хирургической больнице «Ихилов».
  Так я начал работу под руководством д-ра И.Ставровского. Хотя новый для меня шеф закончил институт в Казани, он постоянно твердил, что русские врачи ничего не знают и ничего не умеют. Помню, как в первые дни работы один выписавшийся больной прислал торт для медперсонала, и когда все собрались, чтобы отведать по кусочку, Ставроский надменно бросил: «Дайте сначала попробовать д-ру Шнейдеру, он торта в СССР никогда не видел!». Я был просто шокирован, но промолчал. Говорят, что когда нашли кумранские рукописи, то на одном свитке с громадным трудом расшифровали одну надпись на иврите, которая гласила: «Человеку для того, чтобы научиться говорить, надо два года, а чтобы научиться молчать – пятьдесят лет». Мудро, не правда ли? Так вот, я промолчал, но молчание, оказывается, – не всегда золото.
  Ставровский постоянно был недоволен моим присутствием в его отделении, во время обходов со мной не разговаривал и вообще не обращал на меня никакого внимания. Один из врачей, недавно начавших там работать, - Лев Барон, мой бывший студент, который хорошо знал кем я был в Риге, был страшно возмущен и имел неосторожность высказаться по этому поводу, за что немедленно поплатился, получив понижение в должности.
  Во время Шестидневной войны в больницу стали поступать раненые. Мой опыт в военно-полевой хирургии шефа не интересовал и он все решал сам, хотя порой не знал, как поступить. Некоторые из больных, бывшие рижане, меня узнавали, и когда один из них попросил Ставровского назначить оператором меня, получил грубый отказ и остался надолго без хирургической помощи, что граничило с должностным преступлением. В этот раз я громко возмутился и получил... сокращение зарплаты.
  Вспоминаю, как он мне ассистировал при грыжесечении - держал два пальца на теле больного и тем самым показывал, где именно следует произвести разрез. Это был не просто нонсенс! Такое не позволяют себе даже по отношению к начинающему хирургу, а тут мне, имеющему опыт длиною в десятки лет?!..
  Это уже было выше моих сил, и я ушел из «Ихилов». Начались трудные поиски работы, никто не хотел брать «новоприбывшего» с высокой квалификацией. Мне хотели предложить хоть какую-нибудь должность, чтобы называть медиком, и направили поработать... ассистентом рядового врача на приеме в поликлинике! И без оплаты! Мне не очень хочется говорить о том, что произошло со мной именно в Израиле, в общем-то, стране высокой культуры здравоохранения, да и врач, у которого я сидел на приемах, был очень приятным и заботливым человеком, но это суровая правда. Реальность, которая приносила мне массу огорчений. Что же будет со мной дальше, спрашивал я себя?
  Совершенно случайно я узнал, что в Яффо есть клиника, которая руководит работой мелких поликлиник в Бат-Яме. Руководителю одной из них нужен был хирург, и меня готовы были сразу принять. Главврач сказал мне, что будет платить по третьей категории - это значительно меньше, чем по той, которую мне дали в Иерусалиме. Пришлось согласиться. Так как зарплата была невысокой, и на нее просто было невозможно прожить, я начал принимать больных дома, как это принято в поликлинике «Маккаби». Время приемов никак не состыковывалось, и мне приходилось бегать с одного места на другое, буквально задыхаясь от напряжения...

Германия

  В Израиле многое сложилось не совсем неудачно, и когда появилась возможность вернуться в Европу, в Германию, мы с Гиндой сделали это. А почему бы не попытать счастья еще раз?
  В Веймаре, к моему глубокому удовлетворению, признали все мои ученые степени и подтвердили высокую квалификацию хирурга – ученого и клинициста. Звали меня не иначе, как «герр профессор».
  Начал я работу в городе Нейвиде в большой частной хирургической больнице. Заведующий отделением был рад моему приходу, а сам он уехал почти на месяц во Франкфурт, где лечилась его жена (тоже хирург) после того, как совершила… попытку самоубийства на почве ревности. Работал я много и с большой пользой для клиники, чувствовал, что у меня как будто открылось второе дыхание.
  Когда заведующий вернулся с супругой, то не пожалел лестных слов в мой адрес и… снизил мне зарплату(!). От такого необычного «поощрения» я пришел в смятение. Но «ларчик открывался просто»: выздоровевшей мадам, нужно было срочно вернуться на рабочее место, чтобы иметь возможность непосредственно следить за своим супругом-шалуном. Оставаться мне уже не было никакого смысла - стало ясно, что вслед за понижением зарплаты последует вежливое уведомление об увольнении.
  Мы с Гиндой (я не описываю ее сложности с работой, так моя любимая супруга, верный друг и товарищ делила со мной все невзгоды не только как самый близкий человек, но и как коллега; я уже упоминал о том, что она была высококвалифицированным фельдшером) решили заполнить открывшуюся вакансию в одном из клинических санаториев знаменитого курорта Бад Вильдунген. Там я работал на приеме ортопедических и хирургических больных. Все шло отлично, пока муж одной больной с почечно-каменной болезнью не написал в министерство здравоохранения жалобу, что жену принял по специальности ортопед, а не нефролог, - ведь на дверях приемной комнаты было написано: «Профессор Генрих Шнейдер. Ортопед». Кляузников везде хватает, но мой заведующий повел себя достойно. В посланном им ответе министру говорилось, что «… было бы отлично, если все врачи его санатория имели бы такие глубокие и всесторонние знания в медицине, как профессор Шнейдер». Я до сих пор храню копию этого письма как свидетельство подлинной коллегиальности и порядочности.
  Но помните о «зебре»? Узенькая белая полоса вдруг резко сменилась черной, и довольно широкой – у меня случился перелом шейки бедра! От этой беды я спас десятки (если не сотни!) людей, а тут сам оказался больным… Весь комизм состоял в том, что я прекрасно знал что и как надо делать в первую очередь, но себя прооперировать, естественно, не мог.
  Операцию сделал заведующий хирургическим отделением больницы д-р И.Кребс. Это была совершенная работа, и я до сих пор благодарен моему доктору и коллеге. Мне предстояло оплатить счет на довольно приличную сумму за операцию и лечение после нее, но д-р Кребс с меня не взял ни пфенига. «Вы - мой коллега, и этим все сказано, - обратился он ко мне при выписке. – Не волнуйтесь и выздоравливайте поскорее!». Зато пришел счет от кардиолога, которого я и в глаза не видел (он, оказывается за 100 марок перед операцией просмотрел мою кардиограмму). Пришлось оплатить и счет окулисту за рецепт на очки, причем за каждый визит отдельно. А визитов таких было пять. Когда я поинтересовался у окулиста зачем меня надо было так много раз осматривать, он ответил, что состояние моего зрения весьма серьезное, и выписал мне в конце концов рецепт на обыкновенные плюсовые линзы! Не это ли типичный пример коммерциализации медицины?!
  Казалось, все складывается как нельзя лучше, но наша дочь Гера, жившая с семьей в Канаде уже более пятнадцати лет, стала все настойчивее звать нас к себе. Вопрос об объединении семьи становился все острее, и мы с Гиндой стали потихоньку готовиться к нашему последнему большому путешествию.

Канада

  В этой прекрасной стране я живу уже шесть лет. Конечно, не работаю, возраст весьма почтенный. Жизнь здесь приятная и спокойная, да и отношение ко всем приезжающим из других стран несравненно лучше, чем где- либо. Все вроде так. Только вот оформление наших документов на постоянное жительство продолжалось… более трех лет! Мы не претендовали на работу, получили соответствующий гарант от дочери, но канадское посольство в Германии создавало большие трудности. От нас требовали всевозможные документы и справки, в том числе со всех мест, где мы проживали. Получив необходимые и заверенные по всем правилам свидетельства, чиновники требовали новые, и так продолжалось все это время.
  Мне казалось, что только в консульстве все так «забюрокрачены», но, к сожалению, бюрократов хватает и в самой Канаде, а расхожее выражение «так тут есть - и так принято» воспринимается как неписаный закон. В Канаде никто не посчитался с тем, что я, старый, опытный врач, могу многое, причем безвозмездно, передать своим молодым коллегам. Прекрасно понимаю, что современная хирургия (особенно в Северной Америке) шагнула далеко вперед, но, уверяю вас, есть ее основополагающие принципы, которые составляют базу этого важного направления в медицине. Причем, я вовсе не хочу, чтобы меня, как в Германии, на каждом шагу звали «герр профессор», но не следует меня, ей-Богу, приравнивать к уборщику мусора или чистильщику сапог.
  В Канаде мне нередко приходилось обращаться к врачам. В Торонто только один кардиолог П.Вальд обращается ко мне и пишет на рецептах «доктор Шнейдер». Но стоит prescription отнести в аптеку или к другому врачу, как эта приставка к фамилии исчезает. Не сочтите это за мелочное проявление тщеславия, но когда любимой професссии отдана вся жизнь, поверьте, очень обидно, когда молодой, начинающий специалист обращается к тебе неуважительно, а когда ты вдобавок высказываешься по этому поводу, тебе делают традиционное «ручкой» и «искреннее» «бай-бай!». Когда я попросил оперировавшего меня врача показать мой снимок, он ответил, что смотреть нечего. И это после того, как мы с ним довольно подробно поговорили о хирургии, и он все время кивал головой в знак согласия и благодарил за «ценную информацию»! Я бы себе никогда не позволил так ответить не только коллеге, но и просто больному.
  Когда я лежал в больнице после еще одной операции (не буду утомлять читателя историей болезни), состояние мое было паршивым, но никто не нашел нужным измерить давление крови или хотя бы проверить пульс. Физиотерапевт обращалась со мной грубо и требовала встать уже на второй день в то время, когда я чувствовал, что теряю сознание. Я слышал здесь от многих, включая врачей, что в канадских госпиталях всех больных поднимают чуть ли не сразу после того, как они просыпаются после наркоза, что только так можно избежать осложнений... Возможно, в этом есть смысл, но больной больному рознь, и нельзя всех грести под одну гребенку. Каждый больной сугубо индивидуален, и отсутствие именно индивидуального подхода порой чревато серьезными осложнениями, а в некоторых случаях может стоить ему жизни. Я как опытный врач точно знаю, что мне просто повезло, что остался жив, а если бы я и умер, то наверняка сказали бы, что старику ведь 86 лет, и дело только в возрасте. Мое состояние после операции было критическим, а все только и твердили, что «у нас и не такие встают». Конечно, все зависит от людей. Говоря об этих недостатках, я не могу не отметить огромную разницу в отношении медицинского персонала ко мне в больнице, где меня оперировали, и в другом госпитале, где меня долечивали. В первой клинике я чувствовал себя просто «номером», а в другой - почти врачом. Особенно я тепло вспоминаю физиотерапевта Бренду, проявившую ко мне максимум внимания.
  Я не остановился на самой крупной моей «неприятности» – большом горе, на смерти моей дорогой Гинды, об этом я подробно рассказал в изданной книге «Воспоминания о любимой». pered_operation.jpg

И в заключение

  В этих заметках, где речь шла о недостатках и неудачах в жизни, все же следует отметить, в первую очередь, то, что в Канаде, по сравнению с другими странами, превалирует положительное. Это касается и условий жизни, и отношений друг к другу. Недостатки, о которых я упомянул, главным образом относятся к медицинскому персоналу, так как именно с медиками я был в большем контакте, чем с другими. Хочу подчеркнуть, что многое зависит и от самого человека, с которым контактируешь, от eгo воспитания, характера и поведения. В каждой стране были свои недостатки, в одной - больше, в другой - меньше. Хочу подчеркнуть, что в борьбе с ними и неприятностями большую роль играли моя воля, настойчивость и энергия. Так как главной целью было помочь больным, я благодарю всех, кто поддерживал меня, кто по возможности сводил на нет многие неприятности, что позволяло мне заниматься активной и полезной деятельностью.
  Я и сейчас готов служить всем тем, кто нуждается в моих знаниях и опыте. И благодарю за внимание и доброту.

В "Оглавление"

 

 

---

 

 

КОГДА ПРЕДСТОИТ ОПЕРАЦИЯ
Записки хирурга

  Хирургическое лечение больных получило свое стремительное развитие после появления наркоза и местной анестезии. Развитию хирургии способствовали интратрахиальный наркоз, асептика, антисептика, переливание крови, введение антибиотиков и средств борьбы с тромбозом и эмболией. При всем этом продолжал оставаться важным правильный уход за больным после операции.
  Без сомнения, точные показания и противопоказания к операции нередко решают исход вмешательства. Имея 60-летний опыт в хирургии, я провел тысячи операций, наблюдал своих пациентов, имел много встреч с их родственниками. Я не буду рассказывать о своих достижениях и успехах, а только приведу примеры из моих наблюдений в качестве иллюстрации вопроса, о котором идет речь. Быть может, они будут полезны молодым специалистам и всем тем, кому предстоит операция.
  При лечении хирургических больных иногда принимают участие практиканты и другие специалисты. В спорных случаях решающее слово принадлежит хирургу.
  В семье одного крупного интерниста в Риге заболела двухлетняя внучка. У такого маленького ребенка трудно выяснить истинную причину недуга, а когда он жалуется на боли в животе, то в первую очередь думают о так называемом «испорченном желудке». Меня вызвали на консультацию только на третий день болезни девочки, когда ее состояние стало резко ухудшаться. Мой диагноз перфоративного аппендицита подтвердился во время операции, и девочку удалось спасти. Этот давний пример подтверждает: последнее слово должно принадлежать хирургу.
  Очень важным моментом является показание к оперативному вмешательству. Этот вопрос часто возникает у хирурга, врачей других специальностей и даже у самого больного: нужно ли оперировать сейчас, немедленно, или ситуация позволяет понаблюдать за больным и возможно будет вообще отказаться от хирургического вмешательства?
  Известно, что показания к операции бывают абсолютными и относительными, а иногда вмешательство может быть даже противопоказано. Операция показана абсолютно, когда она необходима или является неотложной, так как от этого зависит жизнь больного. Относительные показания – вопрос спорный, все зависит от предполагаемого диагноза, состояния пациента, мнения хирурга, больного и его родных. Иногда мы встречаемся с разными мнениями врачей, и в таких случаях следует посоветоваться с несколькими специалистами.
  При удовлетворительном состоянии больного и подозрении на злокачественное заболевание налицо абсолютные показания. Если два хирурга категорически заявляют о необходимости операции, следует, конечно, оперировать. Если мнения хирургов расходятся, следует согласиться с мнением более опытного врача, или того, кому доверяют больше.
  Последняя группа больных - это та, которым операция не показана или даже противопоказана. К сожалению, нередко бывает, что она производится даже тогда, когда можно обойтись паллиативным лечением. Но в большинстве случаев при полном отсутствии показаний к операции хирурги оперируют крайне редко; иногда это делается, надо признать, из-за материальной выгоды, желания накопить опыт или погони за количеством операций того или другого рода. Бывает и так, что операция представляет исследовательский интерес для хирурга, но имеет лишь относительные показания для больного.
  Многие пациенты уверены в неизбежности хирургического вмешательства, ссылаясь на то, что «доктор так сказал». Такое тоже нередко бывает в медицинской практике. Мне вспоминается тот период, когда я жил и работал в Германии. Первое, что тогда бросилось в глаза: многие женщины подозрительно часто ложились на так называемые «тотальные операции», то есть на удаление матки, а иногда и яичников, то есть на полную стерилизацию. Я, естественно, интересовался у пациенток, по каким показаниям делались им эти сложные и далеко небезопасные операции. «Врач посоветовал» было чуть ли не самым распространенным ответом, а некоторым женщинам операция производилась, чтобы... избежать беременности.
  А вот еще один пример поверхностного решения проблемы. Мой сосед в Бад Вильдунгене, 60 лет, цветущий на вид мужчина, вел активный образ жизни, ездил на работу на велосипеде и ежедневно совершал пешие прогулки. Однажды при встрече он мне сообщил, что завтра едет в город Кассель на операцию по поводу неизвестного сердечного заболевания. Я был крайне удивлен, так как не считал необходимым такое серьезное хирургическое вмешательство, как операция на сердце, тем более, так срочно. Я пробовал его уговорить не торопиться с этим, но он был непреклонен: «Доктор сказал». Через три дня к своему ужасу я увидел у его дома масса народу: шла подготовка к похоронам моего легкомысленного соседа. И сегодня, спустя десятки лет, я уверен, что показания к операции были вовсе не абсолютными, если они вообще были.
  Или еще одни случай, происшедший уже в другой стране, в Израиле. У первого мужа моей дочери был дядя, которого я хорошо знал, наблюдал как врач. Он работал инкассатором, иногда жаловался на боли в области сердца. Но в одной крупной кардиологической клинике ему предложили заменить митральный клапан. Сын больного мне заявил, что они решились на операцию, так как хирург утверждал, что без нее больной проживет совсем недолго. Я с сомнением отнесся к предложению кардиолога и сказал сыну, что его отец может без операции прожить более двух-трех лет, а с вот в случае хирургического вмешательства могут быть всякие неожиданности. Больной и его сын остались при своем мнении, и все это закончилось печально очень быстро, сразу после операции...
  Весьма спорен вопрос о выборе хирурга для операции. Есть больные, которых эта проблема совершенно не интересует, другие добиваются, чтобы их оперировал определенный специалист. Для многих превалируют мнение знакомых, практический стаж врача и даже занимаемая им должность. Что касается меня, то все мои родственники оперировались только у меня: таково было их желание, но часто ко мне доставляли пациентов и из других больниц.
  Существует еще одна немаловажная, чисто этическая проблема: следует ли сообщать больному, а не только его близким, что у него злокачественное заболевание? Насколько мне известно, в последние годы в Канаде, США, Германии, других странах Запада говорят правду, какой бы горькой она ни была. В мое время в бывшем Советском Союзе и Латвии истинный диагноз сообщали только ближайшим родственникам больного. Но, учитывая новые возможности лечения злокачественных образований, сегодня, на мой взгляд, следует сказать больному истину.
  В 3-й городской больнице г.Риги, где я работал много лет, лежал 80-летний тесть заведующего отделением, у него был неоперабельный рак пищевода. Вопрос о наложении гастростомы (введение трубки в желудок) был согласован с его детьми. Больной ничего об этом не знал и после операции был очень зол, увидев у себя такое неприятное «излишество». У другого пациента после резекции желудка по поводу рака спустя десять лет тяжелая болезнь развилась вторично. Вместо благодарности за подаренные ему годы жизни он начал ругать меня за якобы неудачную операцию. Помню, как у заведующего клиникой госпитальной хирургии рентгенологически установили такой же диагноз. Он попросил показать ему результаты обследования. Чтобы не расстраивать его, мы дали ему снимок другого человека с язвой желудка. Наш коллега так и скончался, не узнав, что у него было на самом деле. Оправдана ли такая «святая ложь»? Не уверен.
  Хирургия - один из важнейших разделов медицины. В этом отношении ее не сравнишь с многими другими разделами. Конечно, каждый специалист хвалит свою область, и бессмысленно отрицать ее достоинства, но терапевты, к примеру, очень часто вынуждены обращаться за помощью именно к хирургу, и только тот доведет лечение до конца. Недавно я читал статью одного известного терапевта, который приписывает себе спасение жизни больного: да, он вовремя направил больного на операцию, но не вспомнил, к сожалению, своего коллегу-хирурга, блестяще произведшего эту операцию.
  В начале этого века знаменитый медик Бильрот (его именем названа резекция желудка) заявил, что хирург, который дотронется скальпелем до сердца, должен потерять уважение всех коллег. Мой учитель, известный профессор В.Минц, не делал того, что я смог делать на пищеводе, легких и сердце. Тотальную и даже субтотальную резекцию желудка 50-60 лет назад вообще не производили. Так далеко за эти годы продвинулась хирургия. Сегодня, когда налицо ее значительный прогресс хирургии благодаря интратрахеальному наркозу, анестезиологии, видеооперациям и изменениям в оперативной технике, уход в послеоперационном периоде становится особенно важным.
  Необходимо подходить к больным индивидуально, ведь люди отличаются друг от друга, по-разному реагируют на медикаменты, физиотерапию и всевозможные виды лечения. В книгах по фармакологии указано на осложнения, которые могут наступить у некоторых пациентов после приема медикаментов, и это следует учитывать. Конечно, хирургические больные после операции требуют больше внимания, чем те, которых лечат консервативными методами. Если по каким-то причинам требуется ранний подъем перенесших операцию, следует предварительно измерить у них кровяное давление и пульс, ведь тут могут быть всякие неожиданности...
  У больного всегда есть желание видеть хирурга после операции. Он должен чувствовать, что врач не только произвел операцию профессионально, но и наблюдает за ним, ведь все назначения исходят от него. Это улучшает настроение больного и ускоряет выздоровление. Приходя на работу, я, в первую очередь, заходил к оперированным больным, особенно после крупных хирургических вмешательств.
  Я знаю насколько это важно, исходя из собственного опыта больного. По сей день вспоминаю д-ра Иоффе, который оперировал меня, семилетнего ребенка, в Тарту (Эстония). Его отношение было настолько внимательным и чутким, что это повлияло на выбор моей будущей профессии. Лет двадцать назад, работая в Бад Вильдунгене, я сломал шейку правой бедренной кости. Оперировал меня заведующий отделением д-р Кребс. На следующее утро после операции он предложил мне встать на костыли, так как он был сторонником раннего вставания после операции. Я попросил его подождать день-два, и он удовлетворил мою просьбу. Я делал гимнастику в кровати, приподнимался, двигал второй ногой, глубоко дышал и очень быстро освоил ходьбу на костылях. Через 3-4 месяца я забыл о том, что у меня была операция.
  А вот другой пример, совершенно противоположный, надеюсь, нетипичный. Случилось так, что три года назад мне пришлось делать операцию и на другой шейке бедренной кости. И оперировал меня торонтский доктор Индек. Придя ко мне аж через сутки, причем в конце своего рабочего дня, он одобрил действия физиотерапевта, которая обошлась со мной довольно грубо, не поговорил со мной, не поддержал морально (ведь слово врача лечит!), а ведь у меня началось послеоперационное осложнение – воспаление легких, и я чувствовал себя очень плохо... Я понял, что обсуждать с врачом мое состояние и, тем более, мои профессиональные соображения на этот счет бесполезно. Если бы я скончался, виной бы был, конечно, мой 86-летний возраст. Мне повезло - я остался жив.
  Так как я пишу о хирургических больных, мне хочется рассказать о своих личных наблюдениях и переживаниях во время пребывания в больницах Торонто. Постараюсь быть объективным. Мне пришлось два раза быть пациентом местных госпиталей - по поводу введения пейсмекера (см. предыдущую статью) и на операции по случаю перелома шейки левой бедренной кости. Кроме того, я посещал многих врачей для консультаций.
  Самое хорошее впечатление у меня осталось от введения пейсмекера. Д-р Гольдфарб действовала решительно и точно, направив меня в «Mount Sinai Hospital». Все было на высоком профессиональном уровне, я чувствовал внимание, заботу и получал необходимую и квалифицированную помощь. Оперировал меня под местной анестезией д-р Гольдберг, разговаривал со мной в ходе операции, предупреждал, когда будет больно, и даже извинялся за это. В больнице я был только сутки, но хирург успел навестить меня и остаться довольным моим состоянием. Вот уже шестой год я себя чувствую несравненно лучше, чем до операции, и бесконечно благодарен коллеге.
  Более двух лет назад я попал в «Branson Hospital» по поводу перелома шейки бедра. Как полагается, меня оперировали через пару часов после доставки, поздно вечером. Но д-р Индек отказался показать мне снимок, грубо бросив: «Вам там нечего смотреть, нужно оперировать, и другого мнения быть не может!»... Я никогда не позволил бы себе так ответить не только коллеге, но и любому больному.
  Через десять часов после операции утром пришла физиотерапист и приказным тоном велела мне немедленно... встать (!). Мое общее состояние ни в коем случае не подходило для такого резкого изменения положения. Я был слаб, пульс едва прощупывался. Но никого не интересовали мои ощущениями. Я только услышал в ответ, что в Канаде все прооперированные больные встают, независимо от возраста и состояния буквально на следующий день, и что это способствует быстрому выздоровлению. Но в данном случае такой постулат вряд ли был оправдан. Едва не потерявшего сознание, меня все же насильно поставили на ноги, а потом, усадив в кресло, предложили ... пообедать. Потом кто-то из младшего медперсонала сжалился надо мной и помог добраться до постели, и только там я перевел дух... Добавлю, что обещанное отсутствие осложнений не сбылось - я перенес воспаление легких и четыре пункции в оперированной ноге. Ничего подобного я не могу себе представить в моей больнице в Риге или в Германии, где я проработал немало лет..
  Но мои страдания кончились, как только меня перевели для реабилитации в госпиталь «St.John’s». Там я действительно ожил и перестал быть просто номером, а стал обыкновенным больным. Заведующая отделением (к сожалению, я не запомнил ее фамилию) была очень внимательна и разговаривала со мной, как с коллегой. Весь средний медперсонал был несравненно приятней, физиотерапист Бренда прислушивалась ко всем моим просьбам и жалобам, и благодаря ей я быстро освоил ходьбу. Хочу также отметить кардиолога д-ра Вальда, всегда очень внимательного ко мне. Выписывая рецепты, он не забывал даже указывать, что я врач.
  ...Много лет я имел счастье работать вместе с моей ныне покойной женой Гиндой. Высококвалифицированная старшая операционная сестра, она переживала вместе со мной состояние пациентов и докладывала мне о малейших изменениях в их состоянии. С восторгом вспоминаю ее самоотверженный труд и высочайшую самоотдачу. Все больные платили ей за это словами благодарности и, самое главное, быстрым выздоровлением, и это было самой высокой оценкой ее прекрасной работы.
  Вот на этом я и закончу, пожалуй, свои «Заметки хирурга». Буду рад, если молодые врачи и медсестры вынесут из них что-нибудь полезное. Спасибо за внимание.

В "Оглавление"

 

 

---

 

 

ГЛАВА III. ПОЗИЦИЯ

FROM U.S. PRESIDENT
TO THE YSR MEMBER
OF EDITORIAL BOARD

  Наш постоянный автор, член Редакционного совета The Yоnge Street Review, профессор медицины Генрих Шнейдер из Торонто направил Президенту Соединенных Штатов Америки Биллу Клинтону письмо, в котором в оригинальной стихотворной форме изложил свои взгляды на роль руководителя великой державы в современном мире.
  Реакция из Вашингтона не заставила себя долго ждать: Президент США, несмотря на свою исключительную занятость, прислал ответное послание доктору Шнейдеру. Ниже мы приводим оригинал письма господина Билла Клинтона, перевод текста на русский язык и блиц-интервью с героем сегодняшнего дня.

  Дорогой профессор Шнейдер!
  Огромное спасибо за Ваше письмо. Я глубоко тронут высказанными Вами словами поддержки и воодушевления, которые я получил от многих других – отовсюду, от тех, кому небезразличны судьба моей Администрации, будущее Соединенных Штатов и всего мира.
  Я делаю все возможное, чтобы помочь всем нам принять те серьезные вызовы, что стоят перед нами.

Искренне Ваш – Билл Клинтон.
  Белый Дом, Вашингтон, 2 июля 1999 года.

  - Я написал свое стихотворение и послал его в Белый Дом, честно говоря, не очень-то надеясь на ответ, - поделился с нами своими впечатлениями Генрих Германович. - То, что Президент США Билл Клинтон нашел время, чтобы прореагировать на мои искренние слова, еще раз убеждают меня в том, что сегодня во главе великой американской державы стоит не просто мудрый руководитель, но и один из самых демократичных президентов в истории Америки. Я бесконечно благодарен господину Президенту за внимание и счастлив, что в преддверии своего 90-летия получил такой прекрасный подарок.

В "Оглавление"

 

 

---

 

 

Продолжение темы

КАК В ДОБРОТЕ НАМ СОСТОЯТЬСЯ

  Наши читатели, конечно, помнят опубликованное в № 55 YSR письмо Президента Соединенных Штатов Америки господина Билла Клинтона, присланное нашему постоянному автору и члену Редакционного совета газеты, доктору медицинских наук Генриху Германовичу Шнейдеру. В своем послании глава американского государства горячо поблагодарил профессора за его теплые слова поддержки и высокую гражданскую позицию.
  В редакцию пришло много писем, в которых читатели интересуются содержанием стихотворного послания профессора Генриха Шнейдера. За неимением соответствующего места мы не смогли поместить его стихи в том же номере газеты.
  Восполняем допущенный пробел и полностью публикуем стихотворение нашего автора.

ГЛУБОКОУВАЖАЕМОМУ
ПРЕЗИДЕНТУ БИЛЛУ КЛИНТОНУ
И ЗДРАВОМЫСЛЯЩИМ АМЕРИКАНЦАМ

  Импичмент - каверзный вопрос.
  Мир, содрогнувшись, затаился…
  И каждый любопытный нос
  В грязь сплетен высших опустился.

  Улыбки тоненькая слизь
  При виде Моники-толстушки…
  Самим бы этот пончик сгрызть,
  А после – посетить церквушку!

  Америка – страна чудес.
  И мед, и деготь – все в избытке.
  Все закричали: «Клинтон – бес!
  До баб охоч и очень прыткий».

  Затеяв склоку на верхах,
  И опозорив Президента,
  Мерзавцы с грязью на руках,
  Друг друга жрут без сентиментов.

  Богов Олимпа не понять.
  Мне так обидно, я не скрою…
  Зачем героев унижать,
  Когда стране нужны герои?

  Зачем затеивать игру
  С подробной сплетней о разврате?
  Одни жируют на пиру,
  А мы за их интриги платим.

  Позор затеявшим позор
  Избраннику страны прекрасной!
  Позор метущим пошлый сор!
  Надеюсь, их труды напрасны.

  Быть может, лучше прекратить
  Над Президентом издеваться?
  Убрать мерзавцев и решить,
  Как в доброте нам состояться.

  Генрих Шнейдер,
  Торонто, июнь 1999 года

В "Оглавление"

 

 

---

 

 

МЫ ВСЁ ПОМНИМ, ВЫ – ЗАБЫЛИ!
Отклик на антисемитскую выходку
русскоязычных хулиганов в Ричмонд Хилл

  Мы все помним,
  Вы - забыли!
  Ни моря, ни океаны
  И ни рабская свобода
  Не преграда окаянным.
  Ведь семья не без уродов.
  И кленовый лист пиная
  Без эмоций и усилий,
  Дурни знают, точно знают,
  Как и чем спасти Россию.
  Фюрер подсказал, как надо,
  Окровавив век двадцатый...
  Им плевать, что здесь Канада.
  Им подайте виноватых!
  И в мечтах их - всем по морде!
  Ну, и черных – «на закуску».
  И на избранном аккорде –
  Всех - в кутузку! Всех - в кутузку!
  После - лист сменить кленовый
  Свастикой идеи ради.
  Им бы так хотелось снова
  Прошагать на хайль-параде...
  Только это было, было...
  Чем всё кончилось, известно.
  Мы всё помним, вы - забыли
  Где в Истории вам место!
  Профессор Генрих Шнейдер
  (Торонто)

В "Оглавление"

 

 

---

 

 

ВМЕСТО ЗАКЛЮЧЕНИЯ

  Ну вот, на сегодня всё. Пока всё. Потому что мы уверены: наш дорогой автор, член Редакционного совета YSR Генрих Германович Шнейдер еще не раз порадует нас своими публикациями, а мы, в свой очередь, расскажем уважаемым читателям об этом удивительном человеке, которому желаем еще много, много лет счастливой жизни.

Редакция The Yonge Street Review – c любовью и уважением