Праздник демократии

Борис Татаринцев(Питсбург, США)- для YSR Из цикла «Военные рассказы» Массивный дубовый буфет, стол под абажуром, старинные с сеточкой на спинках стулья - наша комната. За столом бабушка, мама и мой школьный приятель Олег. Он что-то оживленно рассказывает и, как всегда, улыбается. Я напрягаю слух, но не могу разобрать слов.

Странно, ведь Олег же умер. Вернее, погиб: упал пьяный в канаву и захлебнулся. В то лето после девятого класса он поехал в деревню к родне... Резкий звук полковой трубы прервал поток моих мыслей, а истошный вопль дневального: "Дивизион, подъем!

Выходи строиться на физическую зарядку!" заставил окончательно проснуться, откинуть одеяло, вскочить, ловко разминувшись с соседом в проходе между койками, натянуть хэбэшные брюки, намотать портянки, всунуть ноги в голенища яловых сопог и уже на бегу застегнуть поясной ремень и пуговицы ширинки. Через минуту, слегка поеживаясь от утренней свежести, я - уже снаружи, перед казармой среди голых по пояс, коротко остриженных парней - моих сослуживцев. «Батарея, становись! Направо!

Бегом марш!»... Последние слова команды тонут в топоте десятков пар солдатских сапог. Руки согнуты в локтях, пальцы сжаты в кулаки. Ощущение прохлады мгновенно исчезает. Легкие наполняются свежим, прямо-таки пьянящим после тяжелого казарменного духа воздухом, а застоявшиеся мышцы - молодой, горячей кровью. Мы бежим по бетонной дорожке вдоль строевого плаца, по периметру которого высажены кусты чайных роз - работа немца-садовника. Впереди, перед зданием полкового клуба маячит памятник Ленину.

Не какой-нибудь выкрашенный серебрянкой ширпотреб - обязательная архитектурная деталь любой, даже самой захолустной, железнодорожной станции. Пямятник мог бы составить честь любому городу областного масштаба. Бронзовый Ильич стоит, широко расставив ноги. Он как бы борется с враждебными вихрями. Вихри эти веют над его непокрытой головой, раздувая широкие полы не то пальто, не то шинели. Левая рука вождя сжимает бронзовую кепчонку - символ близости к мировому пролетариату, а правая, поднятая на уровне плеча, куда-то указывает.

Должно быть, на полковую столовую. Есть что то очень символичное, когда танковы роты, печатая шаг, трижды на день, в завтрак, обед и ужин идут к ней под указующей ленинской дланью. Памятник остается позади.

Бежим вдоль стены клуба, заворачиваем за угол. «Батарея стой! Перессать!» - долгожданная, неуставная команда прерывает бег, и десятки струек, словно маленькие радуги, зависают над сочной, зеленой травой, что растет позади клуба в двух десятках метров за спиной у бронзового Ильича. «Батарея, бегом марш!»... Жизнь опять прекрасна.

Светит ласковое саксонское солнце, цветут каштаны. Ничто нынче не напоминает, как четверть века назад, рвались к Берлину краснозвездые тридцатьчетверки, громя огнем и гусенницами отчаянно сопротивлявшихся эсэсовцев и фолькштурмистов. Фолькштурмисты, те кто выжил под гусеницами или уцелел в огненном смерче под залпами легендарных "катюш", строят социализм, а мы - сыновья и внуки победителей - охраняем их мирный труд от агрессии вероятного противника из Северо-Атлантического блока.

Бежим мимо футбольного поля и гаутвахты. Вот впереди, за бетонным забором показались окуратные, выбеленные белой краской кирпичные боксы. Здесь стоят укрытые от посторонних глаз грозные Т-62. Ими пугают обывателей в уже отвыкшей от войны Западной Европе.

Стоит включить переносную рацию, немного покрутить диск настройки, и пожалуйста - «Говорит Радио Свобода. В студии - Марк Дейч». Если верить этому парню, уже на третьи сутки боевых действий, траки (так мы танкистов называем) способны выйти к Ла-Маншу. Это еще цветочки. Там такое можно услышать, что дух захватывает.

Про того же Ленина, его соратников и приемников. Нечто подобное должны были чувствовать простоватые миряне, слушая крамольные россказни подвыпившего беглого монаха о царе Борисе и убиенном по его приказу царевиче Дмитрии. Перед металлическими воротами с большими красными звездами на обеих створках, на высоком пьедестале, на колесах с резиновыми шинами стоит зеленый броневик - точная копия своего знаменитого предшественника. С такой же башни Ленин в апреле 17-го года выступал в Петрограде перед революционными массами. В голову приходит анекдот про то, как Ильич на следующий день после своей исторической речи с больной от похмелья головой просит Дзержинского напомнить ему события предыдущего дня. На что железный Феликс сокрушенно отвечает: "Эх, Владимир Ильич, ну и нажрались же Вы вчера. Это бы и ничего, да Вы зачем то на броневик полезли и такое понесли, что Вас с матросами уводить пришлось!

". Анекдот этот - из другой жизни. Она осталась за стеклами крепыша-пазика, увозившего меня от здания райвоенкомата. О ней думаешь, видишь ее во сне. В нее я обязательно вернусь через два года, точнее через двадцать один месяц и десять дней. Отслужу и вернусь! Тогда и посмеюсь вместе с ребятами за кружкой пива, или чего покрепче. Бежать становиться все труднее: дышится тяжело, а налившиеся тяжестью сапоги тянут ноги к земле.

«Батарея, шагом марш!»... С облегчением перехожу на шаг. Строем движемся через спортгородок. Вот сейчасто и начнутся мои мучения. Батарея выстроилась перед турником.

Крепкие, подтянутые ребята по очереди, строевым шагом подходят к этому гимнастическому снаряду, ловко, без видимых усилий с десяток раз подтягивают к перекладине свои мускулистые плечи, всякий раз оставляя ее чуть ли не на уровне подмышек. Чем ближе моя очередь, тем противнее на душе от предстоящей демонстрации моей немощи на виду у всей батареи. Изгибаясь, как червяк на рыболовном крючке, три-четыре раза судорожно касаюсь проклятой перекладины оттопыренным вперед подбородком. В следующей попытке удается лишь взглянуть на нее снизу вверх. Пальцы сами собой разжимаются, и я неуклюже плюхаюсь вниз на опилки. "Подход, отход, фиксация", - коментирует происходящее замкомвзвода, старшина Куренков. Сибиряк Витя Куренков - лучший огневик в дивизионе, любимец командира.

Добрый, как и большинство сильных людей, он искренне сочувствует мне - долговязому салаге. Сам то он "крутит солнце", вращаясь вокруг перекладины на своих могучих руках. Да что "солнце", он эту перекладину в узел завяжет, если понадобится! Куренков - сверхсрочник, он мог бы и не присутствовать на физзарядке, а поспать еще часок, как другие "хомуты" - так солдаты за глаза именуют оставшихся на серхсрочную. Старшина - статен, широк в плечах, воротничек форменной рубашки едва сходится на его мощной шее. Защитного цвета с черным околышком фуражка лихо сдвинута на затылок, так что из-под лакированного козырька видна смоляная прядь. Добрые, карие глаза излучают невозмутимое спокойствие. Старшина Куренков - из той породы русских людей, что со времен матушки Екатерины охраняли пределы государства российского.

Это его предки с Кубани да Яика сдерживали набеги отчаянно смелых кавказких горцев, на полном скаку, привстав на стремена, рубили страшным сабельным ударом от плеч до самых седел мощные торсы французских кирасиров, словно кабанчиков нанизывали на пики откормленных немецких егерей. Слегка вспотевшие, с раскрасневшимися лицами строем возвращаемся в казарму. Первым делом спешу к умывальнику.

Холодная вода приятно обжигает тело. На ходу растираюсь вафельным полотенцем, впереди - уйма дел. Надо успеть подготовиться к утреннему осмотру: натянуть гимнастерку, собрать и аккурарно отправить за спину складки под туго затянутым ремнем, до блеска надраить сапоги, а главное - заправить койку. Дело это весьма ответственное и не такое уж простое, как может показаться непосвященному.

С матрацем и простынями всё достаточно просто. Другое дело одеяло. Его следует уложить таким образом, чтобы темные поперечные полоски совпали с полосками у соседей и заглянувший в спальное помещение старшина батареи мог видеть непрерывные прямые линии, проходящие вдоль длинного ряда коек. В заключение одеяло полагается "отбить".

Для этого надо взять прикроватную табуретку в левую руку и, придерживая ее за ножку акуратно, словно утюг, вести деревянное сиденье поверх одеяла, а ладонью свободной правой руки, поплевав на нее предварительно, прихлопывать одеяло снизу. Несоблюдение стандарта грозит весьма серьезными последствиями. Явившийся к утренней поверке старшина, который к этому моменту успел поругаться с женой или мучался больной головой после вчерашнего выпивки в Доме офицеров, мог в подобном случае приказать сержанту, у которого выявилось нарушение, потренировать свое отделение в свободное от службы время. При этом истенного виновника случившегося ожидало не только суровое наказание "отделенного", но также, говоря словами воинской присяги, гнев и всеобщее презрение его безвинно пострадавших товарищей. Батарея построена на утрений осмотр. Сержанты - командиры отделений снизу доверху, спереди и сзади не за страх, а на совесть проверяют внешний вид своих подчиненных, содержание их карманов.

Тусклая бляха, грязные сапоги, несвежий подворотничок, забыл номер военного билета - любого из этого набора нарушений будет достаточно, что бы нынче вечером, после команды "отбой" вместо койки отправиться в распоряжение дежурного по дивизиону. Помыть туалет, умывальник или лестницу - работа всегда найдется. "Почему "шенеля" (с ударением на последнем слоге) не в порядке?

", - цедит сквозь зубы внезапно появившийся на левом фланге старшина-сверхсрочник. Командиры отделений на мгновение цепенеют, и тут же вытягиваются в струнку. Сержант Михно - из подлежащего увольнению призыва, "старик", стало быть, словно последний салага бросается поправлять акуратно весящие на вешалке шенели и, вдруг спохватыватившись, громовым голосом командует: "Батарея, смирно!". Сначала бегом, а затем строевым, с ладонью приложенной к пилотке он подходит к невесть откуда взявшемуся сверхсрочнику.

Поворот. Щелчок каблуков на деревянном полу. Пауза.

"Товарищ старшина, батарея построена на утренний осмотр... ". Это Нашатыркин - старшина второй батареи. Невысокого роста, полноватый, крепенький мужичок, с жидкими седеющими волосами и пухлыми, как у хомяка, щечками на розовой, округлой физиономии.

Не дать, не взять купец Петр Громов (отец Прохора) из телевизионной версии "Угрюм-реки", что шла на "гражданке" незадолго до моего призыва. Про него говорят, что он на службе сапоги до задницы стер. Солдаты из призыва в призыв передают жуткие истории-легенды, повествующие о круттизне его нрава. Комбаты его боготварят. Нашатыркин - в старшины, быть батарее отличной, а значит верти дырку на погонах под очередную звездочку, а то и гляди - на кителе под Красную звезду.

Ни один хозяйственный вопрос не решается без участия старшины. Не кому-нибудь, а лично старшине Нашатыркину командир всякий раз поручает организовать встречу офицеров, прибывших в дивизион с инспекторской проверкой. Водка, закуска - всё на нем. И даже зам. по тылу, майор Тангян, освоивший жарку шашлыков на походной кухне, выполнит при этом лишь вспомогательную роль. Как - то наш начальник штаба, капитан Лазуков пожаловался начштаба дивизии на отсутствие запчастей к пишмашинке. А тот, пересыпая речь отборной матерщиной, ответил: "Капитан, ты старшину своего попроси. Он тебе не то, что пишмашинку - хрен новый достанет. Будет, как у лейтенанта после училища!

". Нет такого офицера или сверхсрочника в цетхайнском гарнизоне, который не был бы знаком, или хоть раз не сталкивался с легендарным старшиной. Сам командир дивизии генерал Коротеев на строевых смотрах здоровается с ним за руку и обращается по имени-отчеству - Николай Васильевич. До завтрака еще полчаса, а пустой желудок уже дает о себе знать. Строевой тренаж.

Старшим будет младший сержант Абкаров - чеченец из Ножай-Юрта, стройный, немногословный. Абкаров - отличный специалист и хороший командир. Служба дается ему легко. Она как бы его естественное состояние. Показного рвения не выказывает, перед начальством не выслуживается, держится с достоинством. Начальство его ценит, но в пример для подражания не ставит.

Помню, стоял я раз дневальным у тумбочки. Поза - далека от уставных требований. Бляха ременная - ниже пупа, а штык-нож от Калашникова и вовсе в районе детородного органа болтается. Откуда не возмись - Абкаров: "Как стоишь? Как кинжал держишь?

". Голову он недавно побрил и по виду точь в точь - Ибрагим из той же "". Брови свои черные приподнял, а из-под них глаза словно две молнии сверкнули. Я тут же припомнил расхожее - "Зарежу!" и понял, как близко шутка эта с правдой граничит.

Со строевой у Абкарова всё в порядке - без ошибок. Однако поступь - слишком мягкая, пружинистая. Идет - словно снежный барс крадется. Да и куража нет. Это тебе не лейтенант Терентьев. Он на строевых смотрах у знамени дивизионного всякий раз старшим бывает. И уж, конечно же, не ребята из комендантской роты.

Эти просто - артисты. С карабинами словно фокусники работают. Нет, Абкаров - не строевик...

Справа от меня в строю - Женя Антошин. Грудь - вперед. Ест глазами начальство.

Брюки и гимнастерка старательно отглажены, а ремень так затянул, что ни вздохнуть, ни охнуть. Антошин служит. Есть такое понятие.

Комбат на него не нарадуется. Я бы ему анекдот про Ленина рассказывать не стал. Как ни как, они ведь земляки.

А слева от меня - Леня Ермоленко. Нос - словно баклажан. Ладони чуть не до самых коленок дотягиваются, сапожищи - верный 45-й, хотя ростом не вышел.

А уж рот откроет - просто умора. Ермоля косит под дурачка. Есть такая тактика. Как то раз в карантине, так курс молодого бойца называется, пошел он утром по нужде, а перед тумбочкой возле которой дневальный кемарил, взял да строевым, да заорал истошно: "Здравия желаю, товарищ ефрейтор!". Это в кальсонах-то! Но особенно он хорош на политзанятиях - изъясняется Ермоля на чудовищной смеси украинского и русского языков: - Ермоленко, ты сколько материков знаешь?- Як материков?

- Ну, частей света.- Пьять.- Назови!- Америка - зарас, Советский Союз - другий, Чернигов - три. Любая работа у него из рук валится, словно они не тем концом вставлены. Но стоит Ермоленко взять в свои огромные, измазанные солидолом ручищи баян, как он на глазах преображается: "Виновата ли я? Виновата ли я? Виновата ли я что люблю...". Сильный, с надрывом под цыганщинку баринон заполняет казарму, собирая вокруг себя свободных от службы ребят. Слышу свою фамилию.

Грудью выдыхаю коротрое, уставное "Я!", делаю три шага вперед, поворачиваюсь кругом. Я утюжу бетонные квадраты строевого плаца прямоугольными галсами, словно шахматная лодья черно-белые клеточки. Выше ногу! Тянуть носок! Из-под пилотки на лоб ползут капельки пота.

Вытереть их нет ни какой возможности - руки ходят в заданном ритме, попеременно, то згибаясь в локте перед грудью, то прямые отбрасываются назад. Раз - два, раз - два. Тяжела ты солдатская наука. Сколько пар сапог сотрешь, прежде чем однажды отпечатаешь строевым перед застывшим дивизионом. Опустишься на одно колено возле красного с золотой бахромой полотнища. Фуражка - в левой руке. Поклонишься знамени дивизионному. Угол материи к губам приложишь.

Прощай дивизион! Отслужил. Выполнил долг свой перед Родиной. Только это ещё когда будет.

С противоположного конца бетонного плаца от казармы, где танкисты живут, в полсотни солдатских глоток ухнула строевая песня: "Эх, Ладога! Родная Ладога... " и тут же другая - "Не плачь, девчонка. Пройдут дожди...". Это "траки", рота за ротой начали свое движение к столовой. А немного погодя раздается долгожданное: «Дивизион, строиться на завтрак!» Завтрак - событие значимое.

Как говорят в солдатской среде: масло съел - день прошел. А кроме 20 граммов сливочного масла полагается два ломтя белого хлеба (черняга - без ограничения), три куска сахара, чай, ну, и каша, конечно. Хорошо, если не "кирза" или "шрапнель", то есть не перловка и ячневая... Всего этого достаточно, чтобы не думать о еде в ближайшие несколько часов.

Не зря ведь сказано: жизнь в армии - это борьба : до обеда - с голодом, а после обеда - со сном. После завтрака небольшой перекур. И вот уже звучит команда к построению на развод перед занятиями. Дивизион стоит в развернутом строю. На правом фланге - отделение управления, за ним - взвод связи, 1-я и 2-я стартовые батареи, ракетно-технический и хозвзвод.

Ждем командира. А вот и его газик подкатывает к зданию казармы. Начальник штаба, капитан Лазуков командует: "Смирно!" и строевым, с ладонью возле козырька, направляется навстречу вышедшему из машины коренастому подполковнику в надвинутой на глаза фуражке. Виктор Иванович Буераков - командир отдельного ракетного дивизиона, "КД", как его любовно называют сослуживцы. Дивизион - его второй дом, а нам он - за отца родного. В вопросах службы командир строг, порою беспощаден, но всегда справедлив.

Вся дивизионная жизнь в любом ее проявлении словно железная стрелка в магнитном поле подчинена непреклонной воле и неиссякаемой энергии этого человека. Каков поп - таков и приход. Будущих специалистов-ракетчиков командир отбирает самолично.

Это крепкие, смекалистые ребята с десятилеткой или техникумом. Родом они, как правило из кубанских станиц да сибирских сел. Здесь, в отличие от Москвы, от армии не "косят". Воинская служба считается делом почетным и совершенно необходимым для всякого здорового парня. Кто же за тебя замуж пойдет, если в армии не служил! Развод, как метроном, задает ритм повседневной армейской учебе. Совсем недавно отзвучала под развестистыми каштанами цетхайнской "дембель-штрассе" "Славяночка", отслужив положенный срок, разьехались "старики". Те, кто летом 68-го стремительным маршем на юг, подвел черту под занянувшейся "пражской весной".

На их место пришло молодое пополнение. Их еще учить и учить, а летом предстоит стрельба боевой ракетой. Времени осталось - всего ничего.

Однако сегодня спецальной подготовки не будет. Приказано собраться в Ленинской комнате. В ленкомнате чисто и в какой-то мере уютно: до зеркального блеска, по особому рецепту старшины Нашатыркина натерт пол, цветы - на подоконниках, на окнах - занавески. Здесь можно отдохнуть: посмотреть телевизор, полистать газеты и журналы, или просто поговорить с товарищами о солдатском житье-бытье, вспомнить "гражданку". Есть где собрание провести и Новый год всем дивизионом встретить.

Сегодняшнее собрание посвящено предстоящим выборам в Верховный Совет. Месяц назад я был на встрече с кандидатом в депутаты. Она проходила в клубе у танкистов. В самом начале начальник политотдела дивизии полковник Деревянко представил собравшимся в зале "тракам" и нам - ракетчикам кандидата от Ковровского избирательного огруга, по которому наша дивизия должна была голосовать. А затем на сцену вышла симпатичная, акуратно одетая женщина лет сорока пяти.

Она рассказывала о Коврове - городе где живет и работает на. А мы сидели и слушали ее незамысловатый рассказ как день от дня хорошеет город, строятся новые многоэтажные дома, школы, кинотеатры. Особенно всем понравилось про то, какие хорошие швейные машинки делают на механическом заводе (почитай, в каждом взводе на вооружение был свой "дегтярь" - ручной пулемет конструкции Дегтярева). Мы сидели в зале, слушали задушевный женский голос, вспоминали родителей, друзей, родные города и веси, откуда ушли служить.

От этих воспоминаний становилось тепло на душе и верилось, что эта добрая с виду женщина будет достойным депутатом. Над вопросом - чем же она там будет заниматься - мы не задумывались. А вот и замполит, майор Крыжановский по прозвищу «Костя-циркуль». Прозвище это он получил из-за своей привычки стоять, широко расставив ноги, заложив руки за спину и подтянув ремень с портупеей чуть не под самые подмышки. Замполит - мужчина видный: высокого роста, волнистые темно-каштановые волосы зачесаны назад, породистое лицо, ямочка на подбородке.

Говорит он довольно бойко и почти грамотно. Разве что порою путает в словах ударения да импровизирует с гласными звуками. "В дивизионе - пянка (без разделительного мягкого знака)", круговая порука, ложное чувство вой-ско-го-го (почти по слогам сильно напирая на "о") товарищества (с ударением на третьем слоге)".

Но сегодня речь не об этом. "Товарищи! - начал замполит с пафосом. - Мы стоим на пороге важного и очень ответственного событи. Наша Советская демократия дает каждому из вас право избирать и быть избранным в органы государственной власти...". Далее следует пространный анализ преимуществ Советской демократии над ее буржуазными колегами. "Ну, что ты "дремишь?

- с этими словами замполит внезапно обращается к прикорнувшему на стуле солдату, прерывая плавное течение свой речи. - Сидит и дремит, как тополь (с ударением на последнем слоге), понимаешь". Солдатик сконфузившись краснеет. "В воскресенье, на период выборов, - продолжает замполит, - в гарнизоне объявляется демократия. Отменяется субординация, обязательные воинские приветствия, передвижения строем, команды и приказания начальников и старших. Однако Советская демократи - это не анархия, - продолжает он после короткой паузы. - Голосование должно быть проведено быстро и организованно.

К семи ноль-ноль командир дивизии будет докладывать результаты выборов командующему армии, а тот в свою очередь - Главкому Группы Войск, перед которым Генеральным штабом поставлена задача завершить выборы к десяти утра. Задача эта непростая, но нам с вами она по плечу. Надо только проявить высокую, свойственную советскому человеку, сознательность.

Нам известно, что кое-кто попытается злоупотребить нашей Советской демократией, но я бы хотел предостеречь этих людей от опрометчивых действий." Не совсем ясно, о чем идет речь. То ли замполит имеет в виду молдаванина Федю Мунтяна, то ли литовцев Якимавичуса и Яугу - понять трудно.

Мунтян «попал в дессиденты», как быражается господин Дейч с «Радио Свобода", из-за того, что на риторический вопрос о сущности Советской власти, всякий раз убежденно доказывает, что в его родном селе ее нет, зато имеются председатель и агроном, которые за власть между собою борются изо всех сил. Еще Мунтян любит повторять, что лучше "в тюрма", чем "в армия". Но этого замполит знать не может. Литовцы делают вид, что плохо понимают по-русски, потому что служить не хотят.

Командир даже называет их "скрытой контрой", однако ни каких таких особых злоупотреблений за ними не замечалось. Когда в гарнизон прибыл член политбюро товарищ Пельше, Якимавичуса с Яугой решили ему представить в качестве земляков. Литовцы сразу всё смекнули и от поручения отказались, сославшись на то, что Арвид Янович - латыш.

На что кто-то из офицеров мрачно заметил: "Один хрен." "... И ещё. - продолжает замполит. - Я, товарищи, конечно, не могу вам этого приказывать, однако на прошлых выборах, разбирая "бюлетни" было очень приятно читать, сделанные на них надписи. Голосую за Советскую Власть! Голосую за Коммунизм". Одобряю. В вокресенье поднялись чуть свет - в половине шестого утра вместо семи, как полагалось по выходным.

Встали тихо, без пронзительной команды дневального и обычного сержантского "На подьёме не тянуться!". Умылись, надели парадную форму и группами по три-четыре человека направились в клуб. Ровно в 6.00 двери избирательного участка отворяются, и я захожу внутрь. Действую строго по инструкции. Оглядываюсь по сторонам.

Вижу надпись - "Хозяйство Савицкого". Это для танкистов. Подхожу к столу с табличкой - "Хозяйство Буеракова". Беру бюллетень. Пишу карандашом: "Голосую...

". Опускаю бюллетень в урну для голосования и выхожу наружу. На площадке перед входом нос к носу сталкиваюсь с комбатом. Рука автоматически тянется к фуражке.

Но комбат - капитан Ахметов Тажихан, (отчество потеряно в бескрайний степях Казахстана, так он обычно представляетя при знакомстве), на мгновение опередив меня, делает шаг навстречу, протягивает руку. Его круглая, как блин, физиономия расплывается в широкой улыбке, а маленькие косые глазки превращаются в две узкие щелочки. Он обращается ко мне по фамилии: "Ну, что? Первый раз голосуешь? Поздравляю!". Поблагодарив комбата, направляюсь в казарму. Интересно, а за кого комбат в 62-м году голосовал, когда на Кубе ракетной установкой командовал. Или во времена "карибского кризиса" не до выборов было?

Навстречу мне идут молодые лейтенанты в новенькой с иголочки парадной форме, старлеи и капитаны под руку с женами, как одна одетыми в модные тогда брючные костюмы. Ближе к полудню в Доме офицеров - концерт художественной самодеятельности. Дородные офицерские жены сильными грудным голосами поют дивные украинские песни, с чувством декламируют Есенина. А заполнившие зал солдаты дружно, не щадя ладошек, хлопают. Иногда сквозь аплодисменты можно расслышать восторженный голос: "Хлопцы, девитесь яки гарны цыцки!

". А потом - праздничный обед. Полковой оркестр ревет медью и рокочет барабанами. Суп с макаронам и настоящие котлеты с гречкой пролетают на "ура" под щемящие солдатское сердце звуки марша «»: "Отгремели весенние грозы. На полях золотится заря...". И только невесть откуда взявшиеся ножи и вилки из белой пластмассы остаются лежать без дела.

Зачем эта экзотика, когда у каждого за голенищем сапога - своя, алюминиевая ложка, надежная как автомат Калашникова? В этот день - и солдатская чайная с нехитрыми сладостями и лемонадом, и кино, в котором сознательные декхане в полосатых халатах и сбросившие ненавистную паранджу свободные женщины Востока вместе с отчаянно храбрыми красноармейцами в буденовках гнали из советского Туркестана жестоких, коварных басмачей. Кто бы мог подумать что всего через четверть века паранджа и басмачи вернутся, без единого выстрела, оседлав гребень демократической волны и парада суверенитетов! И только бронзовый Ильич, стоя на своем бессменном посту, был явно не у дел. Никто не мочится у него за спиной, не марширует, горланя бравую строевую песню. Не в силах повлиять на происходящее, он лишь взирает на весь этот бардак с высоты своего пьедестала. А как ему, наверное, хочется отстучать телеграмму-молнию: "Москва.

ВЧК. Дзержинскому. Принять строгие неукоснительные меры к подавлению белогвардейского мятежа в частях и гарнизонах Группы Советских Войск в Германии. Ситуация - архисложная. Пред. Совнаркома.

Ульянов (Леннин)". Кто-кто, а он-то прекрасно понимает, что любой флирт, даже самый невинный, с демократией, этой «блудливой девкой мировой буржуазии», может привести к необратимым процессам. А ведь как в воду глядел!..