Наши публикации. Исаак Подольный

Исаак Абрамович Подольный - коренной вологжанин. Его судьба связана с Вологодским педагогическим университетом уже больше пятидесяти лет. В этом вузе он прошел путь от ассистента до профессора. Его диссертационное исследование посвящено изучению защиты металлов от коррозии, а практические рекомендации созданной им в Вологде исследовательской лаборатории с успехом внедрялись на заводах Череповца. Десять лет Исаак Абрамович заведовал кафедрой химии, четыре года отдал строительству нового корпуса института.

Еще пятнадцать лет был деканом факультета повышения квалификации директоров школ Северо-западного региона. Он - один из основателей факультета социальной педагогики и психологии. В списке печатных трудов профессора И. Подольного - около 200 публикаций, в том числе десять книг. Со студенческих лет Исаак Абрамович был близок к журналистике: редактировал институтскую газету, работал фотокорреспондентом областных газет, но вернулся к журналистике только в 1999 году, на три года став редактором журнала "Мезон". Серия его воспоминаний завершилась изданием книги "Что было - то было. Записки счастливого человека". За часть этих воспоминаний, изданных в 1998 году, автор стал лауреатом Всероссийского конкурса "Самая добрая книга страны".

Только за 2003 год Исаак Абрамович опубликовал около пятидесяти статей, большинство из которых - рассказы о судьбах людей, с которыми ему удалось дружить или просто встречаться. За личное педагогическое мастерство и большую методическую помощь учителям профессор получил звание «Заслуженный Соросовский учитель», а за вклад в образовательную систему в 2003 году его имя внесено Кембриджским биографическим центром в книгу "Биографии 2000 выдающихся людей года". Вот такой именитый человек сегодня впервые на страницах The Yonge Street Review. Добро пожаловать, Исаак Абрамович! ОБ АВТОРЕ ИСТОРИЧЕСКОЙ ПОВЕСТИ «ЕВРЕЙСКАЯ ПОПАДЬЯ» Российские читатели хорошо знают двух писателей с одинаковой фамилией Гроссман: Василия и Леонида. Судьба писателя и литературоведа Виктора Азриелевича Гроссмана (1887—1978) сложилась трагичнее и, вероятно, потому его имя попало не во все энциклопедические словари.

А жаль! Он вступил в литературу еще в 1905 году по высокой рекомендации В. Короленко. Окончил Одесскую гимназию, получил прекрасное образование в Лейпциге и Париже. До 1926 года занимался юридической практикой и активной политической деятельностью. Еще до революции был гласным Московской Думы от партии эсеров.

После революции на его личном деле стояла резолюция: "Пригоден для занятия высших должностей в государстве". Работал в знаменитом Рабкрине - Рабоче-крестьянской инспекции, был представителем при Наркомате по делам национальностей. Это была попытка навести хоть минимальный конституционный порядок в революционном беспределе, царившем в России. Представитель Рабкрина был обязан на каждом исходящем документе ставить визу: либо - «Соответствует Конституции», либо – «Не соответствует Конституции». Во втором случае любая бумага возвращалась исполнителям для переработки.

И не раз приходилось наркому Сталину переделывать свои «бесценные указания»…. Довольно скоро им пришлось разойтись: один пошел круто вверх, а путь другого привел в литературу. Особо увлекался Виктор Азриелевич исследованием творчества Пушкина. Был научным редактором книги В. В. Вересаева "Спутники Пушкина". Ему принадлежит предисловие к этому замечательному литературному исследованию. Был Виктор Гроссман завлитом во МХАТе. Пьеса его "Дубровский", написанная по пушкинской повести, шла во многих театрах страны.

В ответ на книгу Леонида Гроссмана "Преступление Сухово-Кобылина" Виктор Гроссман написал в 1936 году книгу "Дело Сухово-Кобылина", в которой защитил доброе имя писателя, доказав его непричастность к убийству любимой женщины. В сталинскую мясорубку Виктор Азриелевич Гроссман попадал и в 1928 году, и в 1938-м, отсидев в общей сложности пятнадцать лет. После второго "срока" оказался в Вологде. Здесь он стал профессором кафедры литературы в педагогическом институте. Но кому-то показалось, что он в лекциях неправильно трактует стихи Пушкина… И профессор Гроссман в третий раз "получил срок". Если не ошибаюсь, и в третий раз в жизни ему дали восемь лет. Таковы были времена. И неуместен был вопрос: "За что?".. Возвратился он в Вологду только после ХХ съезда.

Случилось так, что мы подружились семьями. Встречались не часто, но каждая беседа была наполнена радостью узнавания чего-то нового, порой необыкновенного. Виктор Азриелевич рассказчиком был отменным. А его феноменальная память хранила массу интереснейших подробностей общественной и литературной жизни эпохи, десятки и сотни имен и судеб, о которых наше поколение из официальных источников и знать не могло. Например, еще в пятидесятых годах я с удивлением узнал от Виктора Азриелевича о русской поэтессе Кузьминой-Караваевой, с которой он был лично знаком, услышал ее интересные стихи. А о трагической судьбе забытой на родине Е. Кузьминой-Караваевой, долгие годы жившей во Франции в эмиграции и добровольно шагнувшей в фашистский крематорий, чтобы спасти чью-то жизнь, Россия узнала, вероятно, двумя десятилетиями позднее. Уже в конце жизни Виктор Азриелевич направил в редакцию журнала "Север" свои воспоминания "Минувшие дни". Редакторы, вероятно, не сразу поверили автору: рукопись послали на рецензию Корнею Чуковскому, о детской дружбе с которым были строки в воспоминаниях.

Ответ пришел немедленно: "...Автор этих мемуаров из скромности очень мало говорит о себе. Я как современник хорошо помню, что уже в те годы он отличался высокой культурностью, был начитанным, вдумчивым, превосходно организованным для умственной жизни, и что я очень завидовал ему, так как у него были все преимущества принадлежности к интеллигентной семье: он часто бывал в театре и уже к четырнадцати годам стал обладателем нескольких сотен отлично подобранных книг. Книги хранились у него в просторном дубовом шкафу, и, хотя он берег их, как лучшее свое состояние, но мне никогда не отказывал, когда я просил у него для прочтения то Глеба Успенского, то Теккерея, то Писарева.

За это через семьдесят лет я спешу выразить ему свою благодарность". Оказывается, Корней Чуковский считал, что В. И. Гроссман сгинул безвестно где-то в зонах… В ГУЛАГе Виктор Азриелевич писал свой роман о Пушкине "Арион". Вышел он в свет в 1966 году, переведен на чешский язык, печатался во Франции. Роман "После восстания" уже после реабилитации автора издан в Вологде в 1967 году. После смерти писателя остались неопубликованными ряд очерков и "Этюды о Пушкине", часть из которых - это главы, вычеркнутые редакторами из рукописей книг, вероятно, по соображениям времени... Была создана Комиссия по литературному наследию В. Гроссмана, но по ряду причин ей не удалось довести до читателей неизданные материалы.

Часть рукописей была утрачена. Через двадцать пять лет после смерти В. А. Гроссмана мы смогли опубликовать два первых его этюда в виде миникнижки с блестящими иллюстрациями заслуженного художника России Михаила Копьева. Весь маленький тираж в подарочном исполнении оформил замечательный мастер, вологжанин Владимир Богачев. Большая часть книг была безвозмездно передана в российские библиотеки.

Нам было известно, что в частных собраниях вологжан должны храниться и другие рукописи "Этюдов о Пушкине". В предисловии мы выразили надежду, что их тоже удастся найти и опубликовать. И не ошиблись! Литератор Антонина Васильевна Тихонова, когда-то слушавшая лекции Виктора Азриелевича, передала нам целую папку этюдов и все газетные материалы, касающиеся их автора. В книгу включены любезно переданные семьей автора две ранее не публиковавшиеся вещи: "Еврейская попадья" и "Почетный академик".

Публикацию первой мы хотели приурочить к пушкинскому юбилею, вторая предваряет близящееся столетие описываемых событий. Заслуженный художник рФ М. Копьев любезно предоставил для настоящего издания акварельные рисунки, экспонировавшиеся в Люксембурге в 1999 году на его персональной выставке "Цари и поэты". ***************************************** Виктор Азриелевич Гроссман Портрет заслуженного художника России Михаила Копьева ЕВРЕЙСКАЯ ПОПАДЬЯ Первая глава из неизданной рукописиВ. А. Гроссмана "Этюды о Пушкине" ОТ АВТОРА Повесть, предлагаемая вниманию читателя, имеет в своей основе исследовательскую работу, целью которой было воссоздать личность женщины, которой посвящены стихотворения Пушкина: "Христос воскрес, моя Ревекка", "Тадарашка в вас влюблен" и отрывок "Вот еврейка с Тадарашкой".

В научной литературе об этой женщине есть только одно сообщение, ничем не подтвержденное, кроме устного предания, будто она была дочерью шинкаря. Хотя стихи, в которых имеются упоминания о ней, и носят фривольный характер, но они содержат достаточный материал для суждения о той, к кому обращены, в той мере, в какой они определяют ее социальное положение. А фривольность по адресу кишиневских дам была очень присуща Пушкину, в ту пору молодому, озорному и немножко озлобленному. Нельзя допустить, что человек, именуемый иронически "Тадарашкой", а на самом деле бывший богатым помещиком, молдавским дворянином, братом кишиневского вице-губернатора и, значит, светским человеком, Федор Егорович Крупянский, мог себе позволить появляться в обществе и даже танцевать в Благородном собрании с еврейкой, дочерью шинкаря. Судя по тому, что в обращении к этой особе Пушкин касается вопросов религиозных и ритуальных, скорее всего можно думать, что она принадлежала к еврейскому духовенству, т. е. к той части еврейской интеллигенции, которая была принята в местном аристократическом обществе, очень разборчивом на знакомства, пользовалась там уважением и, как правило, была очень богата.

Нельзя пройти мимо и того факта, что именно в эту пору Пушкин пишет "Гавриилиаду", что в письмах к друзьям он касается библейских сюжетов и сообщает, что читает библию, наряду с Шекспиром и Гете. Впоследствии Пушкин написал "Подражание корану", с которым, скорее всего, мог познакомиться в Кишиневе, где было так много людей разных национальностей и верований. Легенда об Агасфере, который был наказан не смертью, а невыносимо долгой жизнью за то, что издевался над Иисусом Христом, когда того вели на крестную казнь, должна была послужить сюжетом для поэмы, от которой остался небольшой отрывок. Об этом замысле Пушкин рассказывал на вечере у Ксенофонта Полевого. Вероятное название поэмы - "Вечный жид". Все это дало мне право описать события, связанные с женщиной по имени Ревекка - так, как они представились моему воображению, когда я изучал источники прошлого и вникал в тексты пушкинских черновиков. Историческая повесть - не диссертация, и художник имеет право нарушать цепь исторических событий в угоду художественной правде и отбирать характерные и типические для эпохи факты.

*** "Из наслаждений жизни одной любвимузыка уступает" Незаметно подоспело преполовение великого поста, а вскоре и разговение. Пасхальный стол у Инзова был накрыт с субботней ночи и, казалось, так и не убирался. В понедельник Пушкин спал до полудня, но его разбудил сам генерал: - Одевайся да приходи скорей в столовую. Я познакомлю тебя с еврейской попадьей. Только ты принарядись по-столичному.

Дама не нашим просвирням чета. Муж у нее доктор философии в Кенигсберге у самого Канта учился. А она, говорят, богачка и музыкантша удивительная.

Дочь венского банкира. Там у лучших профессоров уроки музыки брала. Никита, подай барину фрак! Генерал Инзов вышел, довольный тем, что заинтриговал молодого поэта. Пушкин надел свой лучший фрак петербургского покроя, но сшитый в Кишиневе на деньги от "Кавказского пленника". Фрак был черный, по последней моде, выгодно оттенявший жемчужный блеск белоснежного жабо. Пасхальный стол, уставленный куличами, сырными пасхами, окороками, разноцветными яйцами, разнообразными закусками, вазами с вареньем, с фруктами, графинчиками с водкой и бутылками вина и неизбежным цельным поросенком посреди, растянулся во всю длину комнаты.

Инзов радушно угощал гостей: нескольких офицеров, двух гражданских чиновников и одну не служащую пару. Увидев входящего Пушкина, он громко воскликнул: - Наконец-то! Знакомьтесь, господа. Александра Сергеевича Пушкина вы, должно быть, знаете все. Уж такова судьба служителей муз! А вас я ему представлю. Пушкин поздоровался со знакомыми ему гостями и увидел, что навстречу ему поднялся высокий мужчина в глухом черном сюртуке, золотых очках, с черной подстриженной бородкой, - Наш кишиневский раввин, Марк Исаевич Айхенвальд!

Его супруга Ревекка Львовна! - провозгласил Инзов. Ревниво оглядев наряд еврея, Пушкин с огорчением заметил, что тот был одет изысканнее и богаче, чем он, петербургский денди. Двубортный сюртук раввина был сшит по последней моде, плотно облегал его фигуру, сукно было матового отлива, а не блестящее, белье тонкое, а золотая цепь часов, бриллиантовые запонки, волнистые кружева крахмального жабо и еще какие-то неуловимые мелочи придавали его костюму законченное изящество.

А, главное, для пасхального визита черный сюртук был более уместен, чем фрак, потому что столовая кишиневского хлебосола не бальный зал, где танцуют. Мужчины обменялись рукопожатиями, жена раввина присела к Пушкину, и ему показалось, что сделала она это только для того, чтобы показать ему маленькую очаровательную ножку, обутую в золотистую туфельку. - Точно, Сандрильона! - подумал поэт.

Одета была еврейка в светлое открытое платье со всей роскошью моды. Она была среднего роста, чуть-чуть полна, с круглым смеющимся лицом и ямочками на розовых щеках... Пушкин издалека почувствовал головокружительный запах ее духов.

Он уселся напротив оригинальных супругов и спросил себе чаю. Раввин и его жена ничего не ели. Наступило молчание. Инзов неодобрительно посматривал на Пушкина. "Этак просидит весь день и слова умного не проронит". Он знал своеобразный нрав поэта, никогда не угадаешь, как он себя поведет.

А уж если он не в духе, то несноснее собеседника и не придумаешь. Инзов решил расшевелить Пушкина: - Что ж вы, Александр Сергеевич, не ухаживаете за дамой? - сказал он. - Сам уплетает за обе щеки, а что гости не едят, ему хоть бы что! А ведь вы здесь не гость, а хозяин! Пушкин покраснел и чуть не поперхнулся. - Да, да, - пробормотал он с полным ртом, - простите, вы правы…, но я думал, что вы уже потчевали сами... - Думал, думал...

Я старик, где уж мне угнаться за вами, вы иное дело! - Не смущайте господина Пушкина, генерал! - сказала, смеясь, жена раввина. - Ведь вы прекрасно знаете, что его старания будут так же напрасны, как и ваши! - Почему же? - спросил Пушкин. - Потому что мы отказываемся от угощения не из каприза или жеманства - мы охотно отведали бы от многих вкусных блюд, стоящих на столе, но они для нас - запретный плод.

У нас нынче тоже пасха, во время которой мы едим не хлеб, а опресноки. Но и в обычные дни наша религия предписывает нам есть особую пищу, которая называется кошерной, а все, что мы здесь видим, считается трефным, т. е. недозволенным. - Я полагал, что все эти предписания и запреты касаются только вашего супруга, зане он лицо духовное.

Но ведь вы светская дама, а в свете без греха не проживешь. У света свои законы! - не сдавался Пушкин.

- Не буду убеждать вас в том, что я свято верю и придерживаюсь всех предписаний религии о пище. Но я исполняю их, по крайней мере, на людях. Что делать? Не только религия, но и светская власть и общество предписывают нам кучу условностей, которые, может быть, когда-то имели разумный смысл, а нынче устарели. Однако мы исполняем их. Таковы, к примеру, правила чести. Деретесь же вы на дуэли, когда вас вызывают, а между тем, умно ли соблюдать этот дикий обычай, когда может погибнуть не виноватый, а правый? Она лукаво улыбнулась, блеснув всеми ямочками.

Пушкин смутился, почувствовав в ее словах какой-то намек. О чем это она? Неужели о поединке с Зубовым или с этим трусливым французом, господином Дегильи? Кажется, эта сметливая дама знает слишком много! - Не все же вам запрещено! - попробовал Пушкин уклониться от щекотливой темы и вернуться к обязанностям гостеприимного хозяина. - Вина и фрукты не должны быть исключены из вашего меню. Библия и Талмуд менее строги к опьянению, чем Коран.

А уж о фруктах и говорить нечего. - Вина и фрукты нам разрешены, в этом вы правы. Только во время пасхи мы ограничены в выборе вин. Наши пасхальные напитки приготовляются иначе, чем у других народов. - Поэтому всех этих водок, наливок и вин, - она изящным движением руки указала на длинный ряд бутылок, графинов и штофов, - нам сегодня пить нельзя. - Но от фруктов вы уж никак отказаться не можете, таких запретов ни в одной религии нет! И Пушкин поднес жене раввина полную вазу. - Этот запрет был даже в раю! - шутя, вступился за жену раввин.

- Но на грешном свете нам есть их разрешается. Если позволите, я возьму яблоко, а жене дам апельсин. - Этот бес арабский хоть кого соблазнит!

- пробормотал Инзов, но в душе был доволен, - Религию мы чаще всего получаем от родителей, - заговорил снова Пушкин, - но если бы я сам выбирал веру... - Так ты бы выбрал магометову, ради многоженства! Инзов засмеялся, довольный собственной шуткой. Ему вторили и гости.

Пушкин смутился, но ненадолго. - Что ж, у меня было бы и оправдание. Ведь предок мой приехал к нам из Константинополя, где был аманатом у турецкого султана. Инзов был мистик и любил духовные темы. Теперь он поспешил воспользоваться направлением, которое принял разговор. - Скажите, - обратился он к раввину, - чем объяснить следующее обстоятельство? Ваша религия старее христианства на тысячи лет, однако она существует без всяких изменений до нашего времени.

Только изредка вы изгоняете из вашей среды отдельных еретиков-отщепенцев, вроде Уриеля Акосты, скажем. У нас же христиане раскололись и разделились на сотни ладов: католики и лютеране, православные и униаты, цвингианцы и гусситы, староверы, духоборы, хлысты и еще разные сектанты, им же несть числа, и все проповедуют Христа распятого, и все считают только себя истинными поборниками его учения. - Справедливо, - согласился раввин, - что у вас нет единомыслия по основным вопросам веры. Не буду этого объяснять ни историческими обстоятельствами, ни спорностью самих вопросов. Отвечу только за себя и за свой народ. Да, мы суровы, даже беспощадны к нашим отступникам и предаем их херему, т. е. торжественному проклятию, избегаем, как зачумленных, лишаем огня и воды. Иначе наш народ давно бы растворился среди чужеземцев и погиб.

У нас нет единой родины, поэтому нас объединяет приверженность к старой вере. И только благодаря ей народ наш силен и крепок и в течение долгих веков выходит победителем из тяжких испытаний. Можно быть русским и исповедовать католицизм. Я встречал за границей таких аристократов.

Можно быть итальянцем или испанцем и не верить в непогрешимость Папы. Но нельзя быть евреем и молиться Магомету или Христу, ибо религия - единственный узел, который связывает наш народ воедино, и мы не позволим этот узел ослаблять. - Это, конечно, справедливо, - согласился Инзов. - Наш народ говорит на всех языках мира, - продолжал раввин, - лучше, чем на языке своих палестинских предков, и обитает во всех уголках земли, но только не на своей древней родине.

Вы жалуетесь на многообразие форм, которое приняло христианство, а мы удивляемся его исторической судьбе, ибо учение Христа охватило полмира. И что же? Вот вам удивительная разность судеб: мы дали миру единобожие, мы же дали ему христианство, ибо оно есть наша ересь, а каково от этого нашему народу? Он рассеян по всему земному шару и всюду, где только живут христиане, встречает своих смертельных врагов, и страдает от них, хотя христиане учат: "Возлюбите ближнего своего" и даже врага. - Неглупый муж у еврейской попадьи! - подумал Пушкин.

- А что сказал бы Инзов, если 6 я ему признался, что разделяю многие сомнения еврея, касающиеся христианства? Инзов ласково обратился к раввину: - Это очень почтенно, что вы так привержены к своему народу и так горячо и умело защищаете свою веру. Но неужели у вас нет любви к той земле, где вы родились?

- Нам народ заменяет общую родину, которую мы потеряли. Каждый из нас готов любить страну, где он впервые ощутил жизнь. Но все эти страны оказываются для нас мачехами, а не матерями. И везде мы – пасынки. А когда мы теряем свое национальное лицо и достоинство, над нами просто смеются. Не русский ли народ создал поговорку: "Жид крещеный, что вор прощеный, что конь леченый - одна цена"?

Вот почему мы так строго блюдем единство нашего народа и сами отлучаем от стола и ложа иноплеменных. Окончание следует Внимание. Желающих поддержать проект издания неопубликованных этюдов В. А. Гроссмана и получить его книги просим обращатьсяпо адресу Lif@volnet. ru.