Геннадий Дерткин

ПОМНЮ ОТЦА СВОЕГО

   Мы знакомы давно, и это, наверное, дает мне право говорить о нем, будучи уверенным в правоте своих слов. Алекс Бланк – безупречен во всем: и свой бизнес знает досконально, и обязателен до мелочей, и, самое главное, порядочен. Одним словом, с ним можно иметь дело.
   Но в этом интервью речь пойдет не о бизнесмене Алексе Бланке, а о Юрии Бланке – его отце. Может быть, материал следовало приберечь к Father’s Day, но до праздника еще далеко, а тут тема возникла сама собой: «Знаешь, Гена, меня мучает одно: я до сих пор не могу издать отцовский роман «Дело Зельцера». А он так хотел, чтобы его любимое детище увидело свет... Ей-Богу, книга - достойная...».
   Я взял почитать рукопись, и решение пришло само собой: начиная с этого номера, мы начинаем печатать произведение.
   И вот перед знаменательным для Алекса днем мы - на редакционном зеленом диване и ведем разговор о писателе Юрии Соломоновиче Бланке.

   - Эту вещь мой отец продержал в столе десять лет. Ему отказывали в ее издании по разным «политическим причинам». Вплоть до своей скоропостижной кончины, в 1986 году, он все еще надеялся... Папа очень переживал за своего «Зельцера», но не бегал по инстанциям, не требовал, а просто писал другие произведения. К тому времени он был уже маститым писателем: публиковался во многих толстых журналах, а его книга «Вижу мир цветным» вышла тиражом тридцать тысяч экземпляров в издательстве «Советский писатель». Он сам видел таким все, что его окружало – во всем многоцветье, во всех цветах радуги.
   Потом забота о «Деле Зельцера» по наследству перешла ко мне. В издательстве «Новый мир» сначала мне отказали, потом, вроде, включили ее в план и вскоре показали даже набор, но потом почему-то его рассыпали, даже не удалось получить пробного оттиска.
   - А чем объяснили такую неожиданную перемену?
   - Об этом однажды разоткровенничался со мной один из членов худсовета: «Слишком уж выпячивал своих евреев Ваш покойный батюшка. Я ему по-дружески советовал: «Да замени ты, Юрий Соломонович, своего главного героя на русского или узбека, скажем... И пойдет твой роман в печать. Поверь мне, я хорошо к тебе отношусь и знаю ситуацию лучше». А он не послушался, принципиальный был человек...».
   - Но ведь тогда уже шла «перестройка»...
   - Шла. Но до «национального вопроса» еще не добралась. Моему отцу, если бы он остался жив, еще долго пришлось бороться за право быть русскоязычным еврейским писателем. Он так хотел этого...
   - А чем, по-твоему, объяснялся его патриотизм?
   - Всей жизнью. Одессит, он с детства был в гуще еврейства. Хотя его семья и не была религиозной, она чтила все народные традиции. Меня, например, назвали в честь его брата, Александра Соломоновича, и я счастлив, что Александр Бланк-второй носит имя достойного человека. Я – единственный сын и прекрасно понимаю, что у меня в связи с этим есть не только права, но и обязанности. Если у нас с супругой тоже родится сын, назовем его Юрием, а если девочка – именем матери – Серафимой, как бы по-канадски длинно и неудобно для остальных это бы ни звучало. Таковы традиции моего народа, моей семьи. И я их буду чтить. Это для меня свято.
   - Не всем дано такое благородство...
   - Это никакое не благородство. Это потребность моей души.
   - Ты сказал: «Достойный человек...». Расскажи немного о нем.
   - Дядя был блестящим знатоком немецкого языка и литературы, известным историком. Поэтому был направлен переводчиком в Суздаль, в лагерь для военнопленных. Его беседы с германским маршалом Паулюсом стали ценным подспорьем в работе военной разведки. И отец мой начал свою трудовую деятельность тоже в органах – в НКВД.
   - В то время там работало немало евреев...
   - Этому есть простое объяснение. Поверив большевикам в равенство всех наций и народностей, простой люд пошел защищать «завоевания революции», избавившей его, как он считал тогда, от черты оседлости. Кто тогда знал, чем это обернется – концлагерями, ссылками, расстрелами... Как только «единичные случаи нарушения советского законодательства» перестали быть секретом, отец тут же ушел из органов. Вернее, его «ушли».
   - Было за что? Он чувствовал за собой какую-то вину?
   - Никакой. Он-то был не карателем, а работал зам. начальника тюрьмы по воспитательной работе. А вина его заключалась в том, что он чаще положенного контактировал с «политическими», которые сидели под видом уголовников. За что сидели? За анекдоты, за разговоры «на кухне», за родственников за границей. Отец очень переживал, что не в силах им помочь. Тогда-то у него и проявились задатки педагога. Да, чуть позже и дядю выгнали. Хорошо, хоть не репрессировали обоих...
   - И на этом «воспитательная работа» отца закончилась?
   - Как раз наоборот. Папа поступил во Владимирский пединститут, на факультет широкого профиля.
   - Что за профиль такой, «широкий»?
   - «Переводная литература и иностранные языки». Потом стал сотрудничать в периодической печати, писал статьи по философии и эстетике, стал членом Союза журналистов, читал лекции по линии общества «Знание».
   - Как ты думаешь, Алекс, какие качества ты унаследовал от отца?
   - Наверное, способность к аналитическому мышлению, готовность к компромиссам. Мнительность и постоянный самоанализ – тоже от него.
   - Ты считаешь, это - отрицательные качества?
   - Не знаю, но мне они иногда мешают в жизни. Однако я счастлив, что унаследовал самое главное – готовность придти на помощь людям. Ко мне часто обращаются за советом, и я помогаю, как могу, не считаясь со временем. Вот смотри, сколько раз нас уже прерывали. Мобильный телефон – не только для бизнес-связи, но это еще своеобразная «emergency».
   - Это верно, подтверждаю. Не раз прибегал к ее, то есть твоим, услугам.
   - А ты что, меньше их оказываешь? Я-то знаю, мне люди рассказывают. Так вот, когда помощь приходит вовремя, мы с тобой получаем огромное удовлетворение. Не правда ли?
   - Правда. Но мы отвлеклись от главной темы... Ты так прочувственно говоришь о своем отце. Он всегда был рядом собой?
   - Был всегда. Несмотря на то, что почти сразу же после моего рождения развелся с мамой. Но я никогда не чувствовал, что семья распалась. Он был со мной и в детсаде, и в школе, и в институте. Это по его совету я закончил англо-немецкое отделение вуза. Честно сказать, я туда и не собирался поступать - у меня в школе по иностранным языкам всегда была «международная» - тройка. Но отец видел лучше мои способности. Он не давил на меня, просто сумел убедить в своей правоте. У нас не было пресловутой проблемы «отцов и детей».
   - Тогда что тогда значит дарственная надпись на книжке? Можно я ее процитирую?
   - Пожалуйста.
   - «Моему дорогому и любимому сыну с надеждой». С надеждой на что?
   - Ты намекаешь на преодоление какой-то проблемы между нами, на конфликт? У нас их никогда не было. Просто отец надеялся, что я, его единственный сын, буду чуток счастливее...
   - Скажи, снится тебе отец? Извини, если я вторгаюсь в очень личное.
   - Не за что извиняться. У нас же откровенный разговор - как условились. Нет, не снится, к великому сожалению. Знаешь, я так мечтаю хоть раз увидеть его!.. Мысленно он всегда со мной. Поверишь, я сплю под его портретом, как под иконой. И в день его смерти каждый год... пишу ему письмо. Советуюсь. Тебя такое не смущает? Может, кто-нибудь сочтет меня чудаком или излишне сентиментальным.
   - Глупости, не понять это может только бездушный человек...
   - Я совсем не стыжусь своих чувств. Это опять же дань уважения семейной традиции. Когда у отца умерла мать, он тоже писал ей письма, когда не стало брата, он обращался в письмах и к нему. Жаль, что они не сохранились. Зато есть мои письма. Их уже пятнадцать. Прочитать их дам только своему сыну или дочери, если мы с моей супругой решимся на наследника. В очередном письме к отцу я расскажу и о том, как The Yonge Street Review и ее главный редактор осуществили его и мою давнишнюю мечту.
   Ведь добрые люди и их дела не подлежат забвению...

---

    Юрий Бланк

ДЕЛО ЗЕЛЬЦЕРА
(Роман)

   В три часа ночи постучали в дверь Зельцера. Негромко, тактично. Но тишина вокруг была столь густая, что встрепенулся весь дом. Начфин Луговой тоже проснулся, легонько толкнул в бок свою жену Зину и зашептал:
   - Зельцер-то, Зельцер... Слышь, куда-то на ночь глядя собрался, - он умолк и прислушался. - Так и есть. С машиной. - Издалека доносился гул прогреваемого мотора. - Беспокойный все же человек.
   - Зато ты уж слишком спокойный, - многозначительно откликнулась Зина и стала взбивать подушку.
   ...Кровать у Зельцеров узкая, полуторная, матрасик куцый. Паша спал у стены. Услышав стук, он вздрогнул и сердито проворчал:
   - Полжизни отдал бы, чтобы поспать до утра. Перелез через свою Фиру, босиком побежал к двери.
   - Тищенко? - спросил он, открывая и вглядываясь в темноту.
   - Я, товарищ замнач.
   - Иди, скажи Роману, пусть машину заводит, я сейчас.
   - А он уже прогревает... - Тищенко умолк, чтобы Зельцер мог услышать шум мотора. - И лейтенант уже там.
   - Ты тише разговаривай, Тищенко. - поморщился Зельцер. - Впрочем, иди. Спасибо. Я сейчас.
   Фира уже была на ногах, в сиреневой комбинации, с распущенными черными волосами и хлопотала на кухне.
   - Ложись, ложись, - строгим полушепотом сказал Зельцер.
   - Ничего не надо. К утру вернусь, тогда и чай будет и все остальное.
   Квартира Зельцеров из двух комнат. Первая служит и прихожей и кухней. Здесь плита, что топится антрацитом, табуретка, на которой керогаз, по стенам развешена хозяйственная утварь. Почти половину этой комнаты занимает большой сундук, покрытый старым ковриком.
   Вторая комната побольше. У широкого окна стол, по углам старые кресла, обшитые шинельным сукном. В детской кроватке спит годовалый Юрка.
   Зельцер надел синие суконные браки с голубым кантом, рубашку, пиджак. Обулся, Фира уже дремала. Он на носках подошел к Юрке, поцеловал его в лобик, наклонился над женой, и та, на мгновенье пробудившись, обвила шею мужа руками.
   - Эстер, - шепнул он ласково и вышел на улицу. Эстер - так звала Фиру ее покойная бабушка. Фира ему много рассказывала о том, как во время войны жила у бабушки и дедушки. Родители ее были врачи. В начале войны ушли на фронт. На папу пришла похоронка в сорок втором, на маму - в сорок пятом.
   Ночь была ясная, с бесчисленными звездами. Зельцер вдохнул пьянящий воздух, ощутил прилив бурной энергии и неожиданно подумал, что все в его жизни пока складывается благополучно.
   Должность у него по его годам высокая, со званием тоже не обошли: из ребят его выпуска никто еще третью звездочку не получил, жена, сын... Он закурил. Подошел к металлическим воротам тюрьмы и нажал кнопку звонка. Лязгнуло окошечко, и дежурный надзиратель узнал Зельцера, и тотчас же загремел запор.
   В дежурной комнате под большим портретом Сталина сидел, подперев сонную голову руками, дежпомнач. Он вскочил, рука дернулась к фуражке:
   - Товарищ замнач, никаких происшествий не произошло....
   - Вольно, вольно, - прерван его Зельцер.
   Широко улыбаясь, он пожал руку дежурному и оперуполномоченному Каримову, который смотрел на него влюбленными глазами.
   - Товарищ старший лейтенант, - сказал Каримов, - все уже готово. Роман в машине.
   - Сейчас. Рауф, сейчас. Планшет взял?
   - Конечно, товарищ старший лейтенант.
   Зельцер и Каримов вышли во двор, где стояла полуторка. Мотор работал. Каримов схватился за борт и занес ногу на колесо.
   - Подожди, Рауф, - остановил его Зельцер, - уместимся оба в кабине. Как, Роман? - спросил он у шофера.
   - В тесноте - не в обиде, - откликнулся тот. - А автоинспекции в этот час... Да и что нам автоинспекция? Мы сами - власть. Залазь, Рауф! Эй, ворота открывайте!
   Роман был болтлив. Его хриплый голос, не умолкая, перекрывал рокот мотора, машина быстро миновала границы города и вышла на дорогу.
   - Отсюда сорок минут - самое большое, - рассказывал Роман. - Мы с бывшим замначем разок ездили. Тоже ночью. Только к самому дому подъезда нет. Подгоним машину к правлению колхоза, а оттуда вы действуйте.
   - Ты что думаешь, товарищ замнач без тебя не знает, откуда действовать? - насмешливо спросил Каримов.
   - Знает или не знает, - нисколько не смутившись, продолжая Роман, - а мое дело подсказать. Сколько я здесь уже замначей перевидал! А оперуполномоченных! Да еще твоего брата Жукура, - обратился он к Рауфу, - оперуполномоченным помню. - Роман прибавил газу. - Что, товарищ, замнач, быстро ездит Роман?
   - Ничего. - отозвался Зельцер, - сейчас дорога пуста. Жми.
   - А для меня эти ваши слова, товарищ эамнач, ничего не значат. За своей баранкой я сам хозяин. Мне хоть прикажи - прибавь скорость, а я поступлю как положено. За баранкой никому не подчиняюсь.
   - Ну и болтун же ты, - возмутился Каримов. - Он не мог терпеть, когда так вольно разговаривали с его начальником Зельцером. - Хоть бы вы его остановили, товарищ старший лейтенант.
   - Ничего, ребята, ничего, примирительно заметил Зельцер. - Если не поболтаешь, то и уснуть недолго прямо за рулем.
   - Ну, уж, Роман не уснет, не волнуйтесь. Я еще утром на озере собираюсь порыбачить. Николаев разрешил. Да и кое-кого с собой прихвачу, покуда муж на счетах стучит, ха-ха-ха, - смех у Романа был хриплый,
   - Об этом мужчины не болтают, - заметил Зельцер.
   - Мужчины... - презрительно отозвался Роман и еще прибавил газу. Машина неслась по ровному грейдеру, и мерное жужжание мотора действительно усыпляло. Каримов был моложе всех, и, наверное, поэтому он первый начал клевать носом. - Рауф, Руфуджан, - окликнул его Роман. Зельцер сказал:
   - Пусть покемарит, не беда. Он достал пачку «Беломора», протянул папироску шоферу.
   - А что, товарищ замнач, - заговорил Роман, - вы, говорят, на войне успели побывать?
   - Успел.
   - Вы ведь двадцать седьмого года.
   - Да, мой год в конце сорок четвертого призвали. А у меня отсрочка была - в институте учился.
   - Вам институт, а мне служба отсрочку давала. Или, как говорят, броню. Как же вас все-таки угораздило?
   - Добровольно ушел, Роман. Весной сорок пятого. Они помолчали. Роман швырнул окурок в окошко и спросил:
   - Как же это мама-папа вас отпустили?
   - Папы у меня нет. А мама ... Она и не знала ничего.
   - Папа на фронте погиб?
   - Нет, он еще до войны умер. В тридцать седьмом.
   - В тридцать седьмом? - почему-то удивился Роман.
   - Да, от рака, - объяснил Зельцер. - Знаешь, Роман, не мог я не уйти на фронт. Начерталка меня замучила.
   - Это что же значит?
   - Ну, проще сказать: черчение. Ты ведь в школе учился?
   - Как же. Четыре класса. Да я все понимаю, товарищ замнач. Шоферская служба - почти институт. Кого я только ни возил. Пять лет - личный шофер самого Назарова. И сейчас: как у подполковника шофер заболеет или запьет, так Романа вызывают, да, да.
   - Будто Роман не пьет, - подал голос проснувшийся Каримов.
   - Пьет, - бодро подтвердил Роман. - Я за свою жизнь... - он чуть задумался, - цистерны три или четыре выпил. И все-таки, как чуть чего, так Романа зовут. И брата Рауфа возил. Он не даст соврать.
   - Возил, возил, - проворчал Каримов. Его брат Шукур работал заместителем начальника областного управления.
   - От каждого понемножку разума наберешься. Но, конечно, шофер должен первым делом уметь язык за зубами держать. Верно, товарищ замнач?
   - О тебе этого не скажешь, - возразил Каримов.
   - Эх, Рауф, Рауф, ты хоть и оперуполномоченный, но тебе и не приснится то, что Роман повидал. Почти двадцать лет в тюрьме. Надзирателем начинал... Допр еще помню. Эх, товарищ замнач, какое время было! Вот здесь поворот наш...
   Машину закачало, как корабль на волнах. Звездное небо куполом накрыло зеленую арену виноградников.
   - Где же здесь жилье? - спросил Зельцер. - Кругом ни огонька, ни дымка.
   - А у них электричества пока нет, товарищ замнач, - пояснил Роман, а для дымков, вроде, поздновато. - Машина резко свернула, прокатилась еще несколько метров и остановилась. - Вот здесь, товарищ замнач. Рауф за председателем, наверное, сбегает.
   - Ну, прямо старший группы, - проворчал Каримов, открывая дверцу кабины.
   Вслед за Каримовым вышел из машины и Зельцер. Он поправил пистолет, который висел под пиджаком в кобуре на широком ремне и теперь сполз на живот. Потянулся. Сладковато - терпким, отдающим свежим виноградом был воздух.
   Роман курил и кашлял.
   Спустя минут пятнадцать появился Каримов. Он привел невысокого человека в сапогах, ватнике и тюбетейке.
   - Раис, товарищ замнач, - сказал он. - По-русски не говорит. - Роман выскочил из машины и неожиданно бойко заговорил с Раисом. Тот, сдержанно улыбаясь, отвечал.
   - Да подожди ты, - раздраженно оборвал его Каримов. -Что ему сказать, товарищ замнач?
   - Он знает, кто мы?
   - Конечно.
   - Пусть скажет, где Агатов.
   Каримов перевел.
   Председатель выслушал и некоторое время помолчал. Потом он заговорил быстро, горячо, и, как показалось Зельцеру, с оттенком обиды. Каримов несколько раз перебил его. «Почему он не переводит?» - думая Зельцер. Наконец, Каримов заговорил.
    - Он объясняет, у них в колхозе все считают, что Агатов подался куда-то в глубь Казахстана.. Якобы, там у него дальние родственники. Здесь его считает немного того... Каримов покрутил пальцем у виска.
   - Почему?
   Каримов пожал плечами.
   - Знаете, товарищ старший лейтенант, бежать при таких обстоятельствах...
   Кадыр Агатов сбежал из тюрьмы несколько лет назад. Зельцер еще не работал здесь. Каримов тоже. До окончания срока Агатову оставалось всего три месяца. Вел он себя тихо, работал добросовестно, и его решили расконвоировать. Рассказывают, что в первый дань работы без конвоя Агатов тщательно выбрился, надел чистую рубаху и, уходя из камеры, довольно громко запел. Начальник подсобного хозяйства тюрьмы, где работал Агатов, поздравил заключенного с новым положением и дал ему задание: отвести к ветеринару в соседнем поселке слепнущую лошадь. Агатов хлопнул лошадь по крупу и, не переставая напевать, ушел, спустя два часа полуслепая лошадь приплелась обратно, а Агатова и след простыл.
   - Откуда им известны обстоятельства? - спросил Зельцер.
   Каримов перевел вопрос. Председатель опять горячо заговорил, и опять Каримов несколько раз перебивал его вопросами. «Да что они - столковаться не могут на родном языке!» - досадовал Зельцер.
   Каримов снова пожал плечами.
   - Товарищ старший лейтенант, он говорит, слух дошел.
   - А что ж ты его переспрашивал?
   - А! - Каримов поморщился. - Он намеками объясняется.
   - Как - намеками?
   - Ну, знаете, ручьи текут с гор, стекаются в озеро, птицы летят к теплу...
   - Вот как, - усмехнулся Зельцер. - Он коммунист?
   - Конечно, - ответил Каримов. Председатель, услышав вопрос Зельцера, посерьезнел и приосанился.
   - Пусть скажет честно, когда Агатов в последний раз был в кишлаке?
   Каримов снова вступил в переговоры с председателем.
   - Ничего он насчет Агатова не знает, товарищ старший лейтенант, - сказал он после долгих вопросов и ответов.
   - Пусть ведет нас тогда в дом Агатова.
   Прошагав минут пять по лабиринту глиняных дувалов, они вошли в низенькую комнату. Зельцер осветил ее фонарем, в полу зияла небольшая яама-сандал, в углу виднелись чайники и пиала. Больше ничего в комнате не было. Председатель снова горячо заговорил. Каримов задал вопрос, другой.
   - Опять намеки? - спросил Зельцер.
   - Конечно. Волки, шакалы, пустые логова, охотники... А вобщем, Агатов здесь не живет.    - А где семья? - После долгих расспросов Каримов сказал:
   - Жена и дети здесь неподалеку, через три дома, у родителей жены. Жена не может оставаться одна, если муж отсутствует, - пояснил Каримов. - Таков обычай. А отец Агатова живет в соседнем доме, по-русски говорит. Позвать?
   - Обязательно.
   Зельцер остался один в темной комнате. Он уселся на пол, опустив ноги в сандал, и мысленно представил себе, как хозяин этой комнате некогда грел ноги над углями в этой яме, и рядом сидела жена, играли ребятишки. За что же его посадили, этого Агатова? Статья - самая распространенная: июльский указ - 1947 год. Унес домой мешок хлопка-сырца. Или сена... Подробностей Зельцер не помнил. Это единственный беглец, который висит на его шее, и до тех пор, пока он не будет разыскан, начальство не перестанет его теребить: какие принимаются меры?
   Что ж, меры принимаются... Завтра же Зельцер напишет докладную о поездке в кишлак. Он попытался себе представить этого Агатова. Высокого роста, черноволосый, пел... И чего это вздумал бежать человек, когда до освобождения осталось всего три месяца?!
   Послышались шаги. Зельцер включил фонарь, в комнату вслед за Каримовым вошел, пригибаясь, высокий усатый мужчина в гимнастерке с форменным офицерским ремнем и портупеей. Медная пряжка тускло блестела в свете фонаря. На голове - офицерская фуражка с синим околышем, без звездочки. Он прижал руку к груди, слегка поклонился и сказал:
   - Салам.
   - Вы отец Кадыра Агатова? - спросил Зельцер.
   - Да.
   - По-русски говорите?
   - Да. Сам в органах служил.
   - В органах?
   - Райпожинспектор. Если б не Кадыр... Побег. Начальник Назаров взывал, увольнял. Без одного взыскания восемь лет служил. Ранения имею, медаль «За отвагу». Несправедливо, товарищ начальник.
   - Я эти вопросы не уполномочен разбирать.
   - Разве я должен за родственников отвечать? - продолжал свое бывший пожарник.
   - А как же, - вмешался Каримов, - ты ведь не в заготзерно работал.
   - Ближе к делу, - сказал Зельцер. - Я вас буду допрашивать. Он достал из планшета протокол допроса и стал его заполнять.
   - Рауф, ты пока сходишь и приведешь жену Агатова, - распорядился он.
   - Товарищ старший лейтенант, это не дело - женщину среди ночи, - запротестовал было Каримов.
   - Что значит, не дело? Закон не предусматривает никакого запрета на этот счет. Она жена бывшего преступника. Сходи и приведи, времени у нас мало. Вошел Роман со свечей.
   - Так будет лучше, товарищ замнач, - сказал он, укрепляя свечку на подоконнике. - А то батарейки - надолго хватит ли? А Раис и еще какие-то возле управления собрались. Человек семь-восемь..
   - Хорошо, хорошо, иди Роман. А ты, Рауф, делай, что я сказал. Да посмотри там хорошенько. В доме.
   - Есть, товарищ старший лейтенант.
   - Итак, что вам известно о месте пребывания вашего сына Агатова Кадыра? - спросил Зельцер.
   - Зря протокол писал, - ответил отец Агатова и уселся на корточки. - Я ничего не знаю. Если бы знал, тоже не сказал.
   - Вы допрашиваетесь в качестве свидетеля. За отказ от показаний и ложные показания можете получить два года.
   - Ты своего сына выдашь? - спросил отец Агатова и поднял на Зельцера горящие глаза.
   - Ваш сын-преступник.
   - Ничего не знаю, товарищ начальник, - проговорил отец Кадыра снова смиренным голосом. - Разве он придет в свой кишлак?
   - А какие родственники у вас в Казахстане есть?
   - Э! Какие родственники! Дядя или не знаю как...
   - Фамилия? Адрес?
   - Ничего не знаю, ничего. Давно писем не писал...
   - Ладно. Мы это проверим. Распишитесь вот в протоколе. Идите. Агатов старший поднялся. Он медленно шагнул к двери. Остановился. Оглянулся. И снова Зельцер встретил его жгучий взгляд.
   - Оставь ты моего сына, начальник, - проговорил он сквозь зубы и вышел.
   Зельцер долго сидел на старенькой циновке и смотрел на мерцающий огонек свечи. Наконец пришел Рауф.
   - Привел женщину?
   - Конечно. Сейчас она зайдет. Товарищ старший лейтенант, - Рауф подошел ближе и продолжая полушепотом, - там что-то подозрительное у них. Подошел к дому - вижу, кто-то побежал от калитки вдоль дувала. Я - за ним. Не догнал.
   - В доме был?
   - Конечно, только в комнату жены Агатова меня сразу не пустили. Одевалась она долго.
   - А черт! - вырвалось у Зельцера. - Окно там есть?
   - Конечно. Но не похоже, что Агатов там.
   - Почему?
   - Ну... Как объяснить? Там еще сестренка жены ночевала. А если Агатов с женой спал, какая уж тут сестренка.
   - Точно?
   - Точно. Звать Агатову?
   Вошла невысокая женщина. Лицо ее было плотно закрыто черной сеткой паранджи.
   - Так, - сказал Зельцер. - А ты твердо уверен, что это Агатова?
   - Конечно.
   - Что ж... Давай заполним протокол, попроси у нее анкетные данные.
   Каримов заговорил с женщиной. Та не отвечала.
   - Да что она немая, что ли? - воскликнул Зельцер. - Нельзя ли снять с нее эту штору, черт побери! Мы же не в байские времена живем.
   - Что вы, товарищ старший лейтенант! Это никак нельзя. Он снова заговорил с женщиной. Та сдавленным голосом буркнула, наконец, что-то.
   - Не хочет она отвечать, товарищ старший лейтенант. Вы бы погрозили ей...
   - Объясни ей насчет отказа от показаний.
   - Да разве ее это напугает?
   - А что же тогда? Скажи, пусть немедленно отвечает, где ее муж, не то... - Зельцер умолк. Потом решительно вытащил из кобуры пистолет и положил его к себе на колени.
   Каримов горячо заговорил. Из-под паранджи послышались тихие всхлипывания. Потом женщина тоненьким голосом стала отвечать. Рауф задал ей несколько вопросов.
   - Что она говорит? - нетерпеливо спросил Зельцер.
   - Она просит не убивать ее, - перевел Каримов. - Говорит, что на сборе хлопка все время выполняла нормы и даже получила премию.
   - Переведи: никто ее не обидит. Пусть скажет, где Агатов.
   Опять завязался долгий разговор. Зельцер стал нервничать.
   - Что? И она про ручьи с гор вспоминает? - вмешался он, наконец.
   - Да нет, товарищ старший лейтенант, но у нее не все поймешь: то про сбор хлопка начнет, то про то, что детям плохо без отца. Вобщем, если ей верить, всего один раз был в кишлаке Агатов. В прошлом году, с тех пор - ни слуху, ни духу.
   Женщина вдруг стала плакать громко, и Каримов крикнул ей что-то резкое. Но она не утихла. Зельцер заметил, что у окна скользнула чья-то тень.
   - Ну, хватит с нее, - сказал он и спрятал пистолет в кобуру. - Надо еще с общественностью поговорить: председателем сельсовета, парторгом. Чтоб было все как положено. Верно?
   - Конечно, - ответил Каримов. - Ее отпустить, товарищ старший лейтенант?
   Зельцер кивнул. Каримов сказал женщине несколько слов, и она вышла. На дворе ее, видно, ждали, в дом донеслось несколько приглушенных голосов.
   - Пойдем в правление, - Зельцер направился к выходу.
    Свечу захватил Каримов, дунул на пламя и шагнул за Зельцером в темный коридор. Вдруг он услышал, как старший лейтенант вскрикнул, и плеснула вода. Сразу умолкли шаги. Рауф зачиркал спичкой.
   - В чем дело, товарищ старший лейтенант? - воскликнул он испуганно, зажигая свечку. Ответа не последовало. Огонь осветил коридор. И Каримов увидел перед собой темный кружок домашнего водоема-хауза - по поверхности которого шли пузыри. В стороне стояла деревянная крышка, прислоненная к стене.
   - Товарищ старший лейтенант! - закричал Каримов. - Сюда, на помощь!
   В следующее мгновение на поверхности хауза показалась голова Зельцера.
   - Руку, - прохрипел он.
   В это время в коридор вбежал Роман. Вдвоем они вытащили Зельцера из воды.
   - Эх, товарищ замнач, как же это вам помогло! - сокрушался Роман. Зельцер уже отдышался, сплюнул воду и с беспокойством ощупал задний карман брюк, в котором лежал партбилет. - Хотел бы я знать, когда они успели, черти, крышку поднять. А ты тоже... - обратился он к Рауфу, - не смог удержать человека, Слышал же, что падает.
   - Замолчи, болтун, - сердито откликнулся Каримов.
   Зельцер, мокрый, растерянный стоял у порога дома Агатова. вокруг не было ни души. Рассвет еще не начинался, но стало заметно холоднее. У Зельцера вдруг застучали зубы. Он поежился.
   - Надо бы как-то обсушиться, - сказал он, оглядываясь.
   - Да... - вздохнул Роман. - Так и заболеть недолго. Вот что, Рауф, раздобудь-ка где-нибудь пару щепок и уголька, да разведи огонь в сандале.

Следующая страница

На главную страницу