Многое осталось только на фотографиях, но Хаим помнит все свои работы и знает местонахождение каждой из них. Смотрю на фото большой интересной композиции. Чудо какое… Черные хоботы сплетаются у основания слитых воедино слоновьих ног.

- Что это? - спрашиваю.

- Семья слонов,- спокойно отвечает Хаим,- передана мной в дар городу Холону в Израиле. Когда нашел эту глыбу - была тяжела, больше тонны, еле домой доставил… Работал два года над ней, оставляя природой заложенные в масляничное дерево, формы. Лишь бы не испортить! После обработки - легонькое стало, киллограммов триста… Дерево, оно торопыг не терпит. Его прочувствовать надо, ощупать не одну сотню раз каждый сантиметр.

Я смотрела на него и думала, сколько же людей прошли мимо этого полуокаменевшего дерева, даже не взглянув, а он, один из многих, перешагивающих через это странное бревно, врастающее в землю веками, остановился и поднял его, поверженное, и вдохнул в него жизнь, и вернул его людям, возрожденное. Как же щедра ты, душа человеческая, и как ты избирателен, Господь, помечающий талантом так немногих…

Его работы не приобретают случайные люди (имеющий глаза - да увидит!) Они достаются людям, уносящим их бережно, как реликвию. Такие вещи передаются по наследству, как самые ценные. Я смотрю на них и радуюсь, что их творец здесь, в этой комнате, на одной планете со мной, рассказывает с легким юмором о создании той или иной работы, и за кажущейся легкостью - тяжелый труд и мастерство золотых рук, умеющих вырвать сказки у вечности, с подвластным ему даром поэтической фантазии в дереве. Его работы не раз украшали серьезные выставки в разных странах и всегда с неизменным успехом.

- Почему такая любовь именно к скрипкам?

- Долгое время я сам играл, затем реставрировал скрипки, а потом переложил все их лица в эти работы. Здесь далеко не все, многие уже разлетелись по новым домам, обзавелись, – улыбается, - новыми семьями.

- Вы говорите о них, как о детях. А ваши дети будут продолжать это дело?

Хаим смущенно молчит. Фрида, как бы щадя его, переводит разговор в другое русло, и я понимаю, что вторглась на территорию запрещенных тем. Но Хаим неожиданно прерывает жену и спокойно говорит:

- А я ведь рад, что мои дети не стали такими же «помешанными» на этом деле людьми.

Я несколько озадаченно смотрю на Хаима. Он не кокетничает, он говорит правду.

- Но как же так?

- А так… Мои дети выбрали другой путь, они стали прекрасными специалистами в своем деле, доброго им пути!

- Может, я чего то не понимаю, но как же все это?…Как же эта «сюита Пеккера»? Кем она будет подхвачена? Кто продолжит этот нелегкий путь к свету через теплые волны деревянных сказок?

- Кто-нибудь… Но своим детям я не желаю тех мучительных для всей семьи дней, когда ты обуян новой идеей и ничего кроме нее не видишь, когда весь мир сосредотачивается в одном куске дерева, и ты становишься его рабом до тех пор, пока работа не закончена.

- Но потом, после завершения, вы освобождаетесь от этого чувства?

- Что вы, к тому времени на глаза обязательно попадется еще какое-нибудь бревно...

- Вы сейчас похожи на папу Карло, ворчите, а с Буратино не расстанетесь, не так ли?

- Это точно, они, - Хаим окидывает свои произведения зорким взглядом, - часть меня самого… Может быть, самая лучшая моя часть. Мой внук Авиталь еще с детства проявлял большой интерес к моей работе, много мне помогал, он мог бы… да только я сам не хочу.

- А не боитесь земли без художников, без безумцев, которые видят мир иначе, ярче, чище, радостнее, не боитесь, что настанет время, когда вместо таких, как вы, будут стоять умненькие компьютеры, и одним нажатием кнопки выдавать Мона-Лиз и эскизы деревянных барельефов?

...У меня художник всегда вызывает нежные и трепетные чувства, то же я испытывала и тогда, рядом с Хаимом. Мне хотелось как-то помочь, оградить от всего, что могло бы причинить ему боль, сказать всем вокруг: «Смотрите - он здесь, среди нас, сейчас! Он творит, придумывает, ищет, у него тысячи новых идей, и еще создаст он многое такое, от чего небо станет голубей, а люди – добрей!».

И когда я выходила из этой сказочной квартиры, длинный коридор уже не был тусклым, и лифт не был мрачным, и погода на улице была замечательная.

Спасибо вам, Хаим Пеккер, за ваш талант, и дай вам Бог жить еще долгие-долгие годы, оставляя за собой незабываемые следы вашего гения. А я помолюсь, что бы Господь не забыл про нас, и не оставил землю без таких замечательных «безумцев», как вы. Храни вас Бог!