Когда мне исполнилось четыре года, началась Первая мировая война. Мои родители решили оставить Ригу, вероятно, чтобы быть подальше от военных действий… Я хорошо помню наш отъезд из города, переполненные вагоны и жуткую суету на вокзале. Мама моя держала меня на коленях и все пыталась убаюкать, а я сопротивлялся как мог, и мой аргумент был не лишен логики: «Хочу спать, как дома». Эти мой первый детский жизненный принцип стал настолько популярен в нашей семье, что повторялся потом взрослыми много раз, когда речь заходила о неудобствах, связанных с переездом.

Когда стал осуществляться перевод на стиль нового времени, мне тоже пришлось поволноваться. Дело в том, что я родился 8 февраля, и оказалось, что к моей (впрочем, как и к другим) дате прибавили тринадцать дней. Получилось, что мой личный праздник «исчез» при пересчете, что меня страшно расстроило, так как я, естественно, загодя готовился к приему подарков. Мои огорчения усилил взрослый двоюродный брат Рудольф Идельзак, который пошутил так, что у меня на глазах немедленно навернулись слезы: «Дня рождения в этом году у тебя не будет!». Только мама, моя добрая и милая мама, меня успокоила: «Не огорчайся, сынок, все это ерунда. Просто твой день рождения будет теперь не 8-го, а 21-го, вот и все дела!». Тот семейный праздник был для меня радостен вдвойне.

В 1916 году мы жили в эстонском городе Юрьев (теперь Тарту). Там у меня появились более серьезные проблемы, нежели предыдущие две. Неприятность, которая имела в дальнейшем серьезные последствия, дает знать о себе и по сей день. Во время игры в футбол я получил сильный удар ногой соперника по бедру. В результате образовалась обширная гематома (кровоизлияние) с последующим нагноением и воспалением надкостницы. Помню, как родители отвезли меня сразу к знаменитому хирургу П.Иоффе, помню, как очнулся после операции. Не буду останавливаться на личности доктора, этого прекрасного человека и специалиста, я об этом уже писал. Благодаря ему я довольно быстро вернулся в строй и нес физические нагрузки, как и раньше.

Но беда никогда не приходит одна. Перед самыми выпускными экзаменами я неожиданно заболел скарлатиной в тяжелой форме. Тут было отчего волноваться: я мог остаться без аттестата зрелости. Но мир не без добрых людей: дирекция гимназии учла мои успехи и прилежание и выдала долгожданный документ без экзаменов. Едва улеглись волнения, как пришли новые неприятности: я «заработал» стрептококковую инфекцию, которая тут же перекинулась на мое больное бедро, и у меня образовался остеомелит, осложненный гнойным процессом и сопровождаемый невыносимыми болями и резким ухудшением общего состояния. За что же такая напасть на меня, подумал я, что же мне так не везет?! А судьба, словно в насмешку над моей наивностью, преподносила мне все новые и новые сюрпризы: я сильно похудел, ослаб, а потом и вообще перестал есть. Даже местный светила профессор В.Минц «умыл руки»: по его мнению, согласись я на ампутацию ноги, и это не смогло бы остановить сепсис. И тут я понял, что только сам смогу одолеть тяжелый недуг – стал заставлять себя есть, заниматься физическими упражнениями, а потом вспомнил о том, что... пропадает у меня талант прекрасного пловца! Теплота и забота родных, моя настойчивость сотворили со мной чудо: я стал быстро приходить в форму, а когда спустя пару месяцев принял участие в массовом марафонском заплыве, то к удивлению многих и своему собственному стал победителем. Конечно, больное место давало о себе знать, но я понял, что самый лучший для меня доктор – это я сам.

Потом, во время учебы в институте, у меня было немало неприятностей – мелких и покрупнее, но ничто не входило в сравнение с тем, что случилось позднее, – я потерял отца, молодого еще мужчину, которому только что минуло 50. Он был добрый, внимательный, честный и обязательный человек. Благодаря его заботе я стал врачом и, говорят, перенял много черт его характера. Уход отца из жизни не мог не отразиться на матери, да и материально нам стало трудно. Это был удар, от которого мы долго не могли прийти в себя.

Вернувшись в Ригу уже с дипломом Базельского университета, я столкнулся с неприятностями, касающихся моего заграничного диплома. Этот диплом в Латвии не признавался (вам знакома эта ситуация?), и многие врачи, закончившие за границей медицинский факультет, занимались делами родителей – в основном торговлей, а медицинские вопросы их больше не интересовали. Я не мог примириться с мыслью, что все мои старания, помноженные на волнения и заботы, окажутся бесполезными. К тому же я не представлял себя в другой профессии. Собрав в кулак всю свою волю, настойчивость и силы, мне удалось сдать соответствующие экзамены и поступить на пятый курс Латвийского университета. Для этого я выучил наизусть грамматику Эндзелиня, освоил основы латышского языка, сдал экзамен по немецкому. Вдобавок пришлось досдать все экзамены первых курсов факультета - анатомию, физиологию, физиологическую химию, гистологию и др. Требовалось приложить немало усилий, и 16 мая 1940 года я получил диплом об окончании Латвийского университета.

Именно в это время я подметил определенную закономерность: все мои неприятности чаще всего заканчивались благополучно, все это зависело от моего поведения или действий, хотя случались и такие происшествия, которые абсолютно не зависели от моего непосредственного участия.

Отрицательные моменты в жизни часто сопровождались и приятными событиями (вспомним полосатую зебру). Лучше всего иллюстрирует это история с моим родным братом Максом. Уже с ученических лет он стал развивать свою силу исполнением разных силовых номеров. После получения аттестата зрелости он стал выступать в разных столицах стран Европы со своей впечатляющей программой. Я не только гордился его успехами и считал, что его ждет блестящая карьера спортсмена, но и кое-чему у него научился; это потом здорово пригодилось мне в жизни.

Я видел его выступления чаще на тренировках и на фотоснимках, так как они по времени совпадали с моими занятиями на последних курсах в Базеле. Но когда выдавалась свободная минутка, я бежал к брату и перенимал его методы тренировок, которыми он со мной охотно делился. Все складывалось у него удачно, но спустя несколько лет брат заболел почечно-каменной болезнью и вынужден был свои выступления прекратить. Потом он женился и уехал в Южную Африку, где у супруги было много родственников, стал отцом прекрасного сына, которого назвали Филиппом. А дальше наши контакты неожиданно прервались, и больше всех переживала мама, так как все наши попытки восстановить связь с Максом и его семьей наталкивались на какие-то непреодолимые трудности.

Непосредственно перед Второй мировой войной мы работали и жили в рижской больнице «Бикур Холим». К тому времени я уже имел семью. Однажды моя годовалая дочь Гера заболела корью в очень тяжелой форме. В течение ряда дней и ночей моя супруга Гинда (может быть кто-то помнит прекрасный очерк «Трилогия о любви», рассказавший о нашем многолетнем супружестве, напечатанный в YSR?) не отходила от Герочки и в результате «заработала» миокардит. Врачи ей запретили вставать с постели, но тут грянула война, и мы, евреи, которым ничего хорошего не светило, вынуждены были спешно покинуть Латвию. Это удалось сделать с большим трудом, да и находились люди, которые отговаривали: немцы, мол, - цивилизованный народ. Так многие евреи, поверив в сказку о фашистах, легкомысленно остались в Риге, и это решило их судьбу. Не захотели уехать и родители Гинды, которые, как и десятки тысяч рижан, погибли в концлагерях от рук нацистов и местных предателей.

С большим волнением вспоминаю нашу поездку в товарном вагоне. Помню, как врывались переодетые в форму рабочей гвардии айзсарги и требовали, чтобы все мужчины немедленно вернулись в Ригу для того, чтобы пополнить ряды коллабрационистской армии. Мне удалось остаться в поезде: в моей врачебной помощи нуждались больные и дети. Вся дорога вспоминается как страшный сон: мама и сестра попали в разные теплушки, и мы, естественно, боялись их потерять, тем более, что вагоны товарного состава почему-то часть отцеплялись. Но все обошлось: с большим трудом, но мы все же добрались до места эвакуации - города Марпосад, что в Чувашии.

Нас тепло встретил министр здравоохранения автономной республики доктор П.Лихачев. Он особенно рад был моему приезду, так как местного хирурга мобилизовали в армию. Нас направили в большую квартиру, где жила жена того самого врача. Встретила она нас вопреки ожиданию явно враждебно, хотя многие местные жители охотно делились кровом с эвакуированными. Мы старались с ней не ссориться, даже хотели как-то понять ее отношение к нам, но, видимо, слишком хорошо думали о ней. Однажды соседка решилась на преступление: она перекрыла дымоход, и мы едва не погибли от угарного газа. Нашим спасителем стала моя Гинда, вернувшаяся из больницы после очередного сердечного укола. Обнаружив нас в бессознательном состоянии, она тут же вытащила всех на свежий воздух, и мы постепенно пришли в себя.

С теплотой вспоминаю одну русскую семью, которая приютила нас, «угорелых», накормила и устроила на ночлег. Уже потом, после того, как нам дали комнату на территории больницы, которая и была местом нашей работы, мы часто наведывались в гости к своим новым друзьям и с удовольствием принимали их у себя.

Если вспоминать мои неудачи в работе эвакогоспиталя, можно вспомнить недоразумения с местным политруком. Я догадывался, что он сразу невзлюбил меня, еврея, выходца из буржуазной семьи, да еще получившего образование в капстране. Однажды, выслушав доклад дежурного врача, он вдруг обратился ко мне с претензией: почему это раненый, с котором он беседовал раньше, жалуется на то, что я не реагирую должным образом на его жалобы по поводу «непроходящих болей». Я больного того хорошо знал и сказал, что он немного мнительный. Политрук отчитал меня: «Товарищ Шнейдер, советские воины - герои, а не мнительные симулянты! Может быть, Вы их путаете с фашистами?! Мы еще разберемся с Вами!». Я был не на шутку встревожен: в то время можно было легко «загреметь» из-за ерунды.

Однажды мне все же удалось поставить политрука в неудобное положение. На комиссии, где мы решали, куда направить раненого - домой или на службу в «нестроевую часть», - комиссар самолично решил, что солдата нужно отправить домой из за его полной негодности: по его мнению, после касательного ранения в плечевом суставе больной не мог двигать рукой. Я же был уверен, что парень просто «сачкует», и, посадив его перед собой, устроил ему элементарную «психологически-двигательную проверку». Феодосий (я почему-то до сих пор помню его имя; память – все-таки удивительная вещь...) был очень взволнован и на мой вопрос «Как у Вас, дорогой, поднималась рука до ранения?» тут же резко вскинул ее вверх и сказал: «Вот так!». Политрук был обескуражен и, кажется, еще больше меня возненавидел.

Но все когда-нибудь кончается. Закончилась и наша вражда. Как-то с криком «Спасите моего сына!» прибежал ко мне на дежурство тот самый политрук - десятилетнего пацана кто-то ранил, когда тот играл во дворе (ни тогда, ни сейчас не могу понять, зачем и за что надо было покушаться на жизнь ребенка). Я прооперировал мальчика немедленно - удалил застрявшую в опасном месте пулю. Потом долго выхаживал парня после операции и... заимел себе нового друга – своего бывшего врага...