- Ваш старт был замечательным. Как вы решились уехать?

- Причины знакомы всем советским режиссерам - цензура и практическая невозможность себя реализовать. Был двойной контроль - сначала на киностудии, потом в Госкино. Режиссерам-шестидесятникам в этом смысле было легче: намерения художников и устремления общества тогда во многом совпадали. Ситуация 70-х, когда я снимал свои первые картины, была совершенно иной. То, о чем хотелось говорить, очень сильно отличалось от того, чего требовал режим.

И картина «Ошибки юности» была положена на полку. Ее герой так и не смог найти свое место в жизни - это уже не нравилось начальству. К тому же актер, Станислав Жданько, взятый на главную роль, вызывал сомнения, пробы пришлось утверждать аж в Госкино СССР. В конце съемок он трагически погиб, и после этого стало совсем худо. Еще не законченный материал картины неоднократно вызывался в Госкино, фильм дважды останавливался. Конечно, мы знали, на что идем. Мне было важно доказать, что это фильм о реальной жизни и снят для того, чтобы в этой жизни разобраться. Но картину не приняли. Началась форменная обструкция: назначались режиссеры для ее перемонтажа, монтажная группа отказывалась работать. И тогда я понял, что все это унизительно. И принял решение работать в другой стране и другой кинематографической системе.

- Вы уехали, но вернуться к режиссуре уже не смогли.

- Ехать в чужую страну без знания ее языка и культуры, конечно, было опрометчиво.

- А у вас что, были на этот счет иллюзии?

- Я думал: приду на студию и начну все с самого начала. Но меня спрашивали: чем вы занимались в СССР? Я гордо отвечал, что поставил три картины. И на этом разговор о работе ассистентом прекращался. А у меня семья. От иллюзий пришлось отказаться. Мои фильмы никогда не пускали ни на один фестиваль, и в США их никто не знал. Видеокопий не существовало, прав на свои фильмы я не имел. Я мог только написать в резюме, что являюсь режиссером-постановщиком двух фильмов, причем один не вышел на экран. Но в Америке нужны не слова, а конкретные аргументы.

- Я думаю, даже если бы там увидели ваши картины и оценили ваше умение работать с актером, ваше мастерство построения кадра, это все равно бы не сработало. В Америке другой менталитет.

- Можно хорошо работать с актером и строить кадр. Но кино - еще и знание материала, понимание динамики человеческих отношений. Такое не нарабатывается за год-другой. Теперь я уже двадцать лет в Америке и, естественно, значительно лучше понимаю ее культуру, людей и отношения между ними. И наверное, если получу сценарный материал, сегодня я в нем разберусь правильно. Но предложить собственный сценарий не решусь и теперь: взгляда изнутри все равно нет.

- Это все еще не вполне ваша страна?

- Входить в чужую культуру нужно значительно раньше. Школа и университет - вот ступени, которые нужно для этого пройти.

- Расскажите, как это было. Вот вы высадились на незнакомый берег. И что?

- Учил язык, искал работу. О кино мысли не было, я был готов делать что угодно. А тут возникла возможность преподавать в колледже. Я пробовал вести кинокласс, но с плохим языком это очень трудно. После нескольких мучительных месяцев мы со студентами перешли к практическим занятиям. А когда начинаются упражнения, то раскадровка говорит больше, чем слова. И ребята увлеклись, им стало интересно.

- Это был какой-то специализированный колледж?

- Нью-Йоркский технологический институт - недорогая частная школа, куда приходят учиться из семей среднего достатка. А кино - это свободный выбор студента, которому захотелось один-два семестра посвятить работе с камерой. Как он будет дальше использовать полученные знания - его дело. Я там провел два года. После чего прочел объявление в «Нью-Йорк Таймс», что киношкола Нью-Йоркского университета - лучшая в стране - объявляет конкурс на вакантные должности.

- Просто роман Драйзера!

- Когда я все это рассказываю американцам, это их тоже удивляет. Чтобы получить место в такой элитарной киношколе, нужно, чтобы кто-то тебя представил, пригласил. Но со мной все вышло удивительно просто. К тому времени со своими прежними студентами я уже снял короткий фильм «Урок английского». И вот с коротким резюме и 16-миллиметровой короткометражкой я прошел несколько интервью и был приглашен в Нью-Йоркский университет. Где и работаю по сей день.

- Были мгновения, когда вы жалели о своем решении уехать?

- Нет. Точно, никогда не было. Да я и не считал правильным оборачиваться назад. Слишком много вокруг было интересного и слишком многому нужно было научиться, чтобы постичь новую этику отношений. Америка - незаурядная, глубокая страна. Ее критикуют люди, ее не знающие. Прожив там определенное время, начинаешь понимать: то, что казалось недостатками, на самом деле глубоко обосновано. И тогда становишься более аккуратным в суждениях.

- Кроме «Урока английского», были какие-нибудь другие картины?

- Когда в СССР началась перестройка, «Ленфильм» пригласил меня закончить «Ошибки юности». Это была, по-видимому, одна из последних «полочных» картин. Я приехал в Россию, и, естественно, начались разговоры о следующей картине. «Совэкспортфильм» добыл деньги на фильм по моему сценарию «Black and White». Группа ленфильмовцев приехала в Нью-Йорк и работала с небольшой американской группой, в основном состоявшей из наших студентов. Монтировал картину я на «Ленфильме», она была закончена, а потом исчезла. Мне говорили, что ее продали телевидению. Где она теперь, представления не имею. У меня есть копия, и я с ней был на нескольких фестивалях - в Сандансе, в Мангейме, где фильм получил премию. Теперь она в единственном экземпляре хранится у меня в офисе, и я могу время от времени, не очень часто, показывать ее студентам.

- А куда она делась в России?

- Я спрашивал на студии, там пожимают плечами. Но я снова попытался запуститься на «Ленфильме». Меня представили человеку, который возглавлял какой-то российский банк, и он сказал, что готов финансировать следующий проект. И съемки начались. Но вскоре банк объявил о том, что прекращает финансировать картину, деньги кончились, и завершить фильм помогло Госкино. Эта картина, «Вива Кастро!», была на нескольких фестивалях - в Локарно, Сан-Себастьяне, Торонто, ее показывали в России по ТВ, а затем продали некоторым европейским телеканалам. Прокатной судьбы в кинотеатрах у нее нет.

- Какие чувства вы испытываете, глядя с того берега на происходящее на родине? Ваши впечатления от новой Москвы, России и ее нового кино?

- Со стороны кажется, что жизнь изменилась к лучшему. Но почитаешь газеты, поговоришь с людьми - и становится ясно, какой это сложный, болезненный процесс. Очень многое разрушено и принесено в жертву. Я приезжал в Россию несколько раз и видел, что страна падает все ниже. Все разрушается на глазах. Но вот с недавнего времени появились признаки того, что она постепенно начинает возвращаться к нормальной жизни. Я сужу по Москве и Петербургу, правда, не был в провинции. Кроме того, я человек наезжающий, от меня могут ускользнуть нюансы. Но то, что жизнь движется, - несомненно. Сильное впечатление производит Москва. Это именно российская столица. Она не похожа на Европу или Америку. Город интересный, живой и развивающийся, в нем присутствует традиционная московская энергия.

- Вы чувствуете большую свободу в людях?

- Нет, это не бросается в глаза. Народ стал вежливее, стало цивилизованней общение в магазинах и отелях. Чаще звучит «пожалуйста» и «спасибо». Не ты должен, а тебе должны. Пустяки, но они влияют на очень многое. Правда, я не думаю, что люди поменялись в главном.

- Вы как кинематографист ставили когда-нибудь задачу влиять на людей и общество?

- Искусство вообще делается для того, чтобы помочь. Для меня режиссер складывается из трех вещей: знание жизни, мастерство и идея. Ради чего он использует и знание и мастерство. Что он хочет сказать. И когда здесь на круглом столе кинематографистов я с изумлением слышу, что сегодня быть идеалистом стыдно, для меня это грустно. Потому что без идеала, без идеи искусство не может достичь серьезного результата.

Я смотрю новые российские фильмы и возникает ощущение, что стало стыдно рассказывать о человеческих достоинствах. Даже намерения такого нет - делать благородный фильм. Его просто нет! Я работал в условиях, когда запрещали критиковать. Но сегодня критиковать можно все, и это стало стереотипом. А настоящий художник - это сопротивление стереотипу. Сегодня сделать идеалистическую картину - значит быть другим. Но это не делается. И получается вседозволенное кино, которое всем знакомо и от которого все устали.

- Для меня нова ваша мысль, что идеализм - принадлежность опыта. Мне представлялось, это как раз черта молодости. И когда я думаю о молодом российском кино, мне кажется, что его авторы пропустили очень важную в жизни фазу - тот самый идеализм. Они его в себе удушили.

- Я понимаю, что идеализм советских времен себя скомпрометировал, и общество пытается изжить его. В свое время оно рассталось с религией, которая является идеализмом. И осталось с коммунистической идеологией, которая идеальна в своих намерениях. Религия - это сопротивление темному. В новой российской культуре исчез элемент сопротивляемости. А без нее нет настоящего искусства.

На главную страницу