…Я сразу заметила его среди посетителей паспортного стола. - Извините, какого цвета у меня глаза? - обратилась я к нему. - Тут в анкете велят указать.

Он наклонился к моему лицу, и я ощутила его теплое дыхание.

- Зеленые, как у кошки! А как вы догадались, что я из России?

- Я - «сайкик». Как это по-русски?

- Экстрасенс. А я - ясновидящий. Вы - Наташа. Сказать номер вашего телефона?

- Чур, не подглядывать! - Я прикрыла анкету и засмеялась.

- Сегодня вечером вас ждет свидание с обаятельнейшим мужчиной из России, - продолжал он. - Вы из Северной Америки.

- Угадали. Неужели меня так выдает акцент?

- Кошмарный. А что вы делаете в Израиле?

- В отпуске. На днях улетаю. - Я скосила глаза на его анкету. «Александр. 1956 года рождения. Разведен». Не врет - и в самом деле не окольцован. С новыми русскими нужно быть настороже. Знакомые канадцы мне даже не советовали признаваться, что я - русская, мол, среди них - много шпионов и преступников, они также считали «крейзи рашнс» отсталыми и ограниченными.

Вечером я сидела в его квартирке в пригороде Тель-Авива.

- Ну, рассказывай о себе! - сказал Саша, нарезая батон.

- Извините, пожалуйста, я забыла многие слова.

- Твой русский в порядке! Будь как дома. Ты же своя в доску, у тебя это на лице написано, блин!

- Блин? Что я такая круглолицая?

- Да нет, в совке все так говорят!

- В совке?

- Ну в бывшем Союзе. Мы все - совки, а где совок, там и мусор, наш новояз, сленг. И давай переходи на «ты», в Израиле даже к премьеру так обращаются. Пойду позову Семку. Он вечно голодный!

Через минуту Саша вернулся с худым парнишкой.

- Знакомься, Сема, это - Наташка из Москвы и аж из Канады!

- Вы что, живете вместе? В Торонто это модно! - улыбнулась я.

- Мы не голубые ! - засмеялся Саша. - И больше не красные. Семка - зеленый, а я - полосатый!

- Я учусь на медбрата, - кашлянув сказал Сема, - мама живет в Иерусалиме, ей Саша пообещал присмотреть за мной.

- Я вытащил его из общаги, - пояснил Саша, - при условии быть в постели в десять, и никаких телок.

Покрасневший Сема протер очки.

- Вы давно из Москвы?

- Меня увезли в семидесятых ребенком родители-диссиденты.

- Что они, тоже сидели? - удивился хозяин.

- Что ты этим хочешь сказать?

- В совке все шли ленинским путем - все по тюрьмам, да по тюрьмам! Так вот, кайфуем как-то с женой в ресторане...

- Так ты женат? - перебила я.

- Разведен, но мы сохранили отношения ради пацанов. Ну, я перепил, а один прилипала полез к Нинке, падла. Я ему и врежь в орало, он - мордой об пол, в гробу я его видел! А менты тут как тут: мне ж как боксеру драться запрещено, вот и загремел.

- Глубоко сожалею, Саша.

- Да ладно, поезд ушел. Москва слезам не верит. С тех пор завязал с выпивкой. Но вы, ребята, пейте! Сем, гони все на стол! Значит, ты, Наташа, не помнишь посиделки на кухнях? А жаль!

- Мы жили в коммуналке с соседями-пьяницами.

Саша снял со стены гитару и нежно тронул струны. «Когда мне невмочь пересилить беду, когда подступает отчаянье...» У него был приятный голос, но музыкальный ключ явно стеснял.

- Это-то ты знаешь?

- Да. Мы Окуджаву слушали тайком.

- У тебя там много друзей? - спросил Саша.

- Много знакомых, - уточнила я. - На Западе нелегко сходятся. В Канаде личная жизнь - святыня. Это - упорядоченное общество, на все есть правила, все люди законопослушны.

- А у нас в стране - беспредел, - проговорил Сема, - упустили Россию, как сквозь пальцы песок. В Киеве рождаются уроды, молодежь шьет саваны. Все отравлено... «Земля почернела от горя», как пел Высоцкий.

- Кто, кто?

- Ты откуда свалилась, серость? - Саша даже отложил гитару. - Я ж с этим Володькой жил на одной площадке. Он вечно пьяный был и бабник, но гениален. Его Марина как-то ко мне заскочила...

- Да он тебе мозги пудрит! - подмигнул Сема. - Наше национальное хобби - сочинять байки.

Мне вдруг вспомнились носовские мальчишки- фантазеры. Перед глазами поплыли картины детства.

Я пришла к Саше и назавтра. Он достал семейный альбом.

- Это предки: мама - русская, батька был еврей. Я ее должен забрать как можно скорее.

- Русскую в Израиль?

- В совке за бутылку водки можно стать кем угодно. Один кадр даже купил орден «Мать-героиня». Вообще-то я - еврус. Когда был в Бабьем Яру, душа рыдала! И словно в трансе Саша начал читать наизусть поэму Евтушенко, его глаза потемнели. - А тебя какой бурей занесло за океан? - спросил он.

- Бежала от воспоминаний. Когда мне было двенадцать, тут один тип... - сорвалось у меня то, о чем я никому не говорила.

- Дай мне его имя и адрес. Ты больше ничего не знаешь! - вскипел Саша, затем нежно обнял меня за содрогавшиеся плечи. Воцарилась уютная тишина, которая бывает только между близкими людьми. Моя мокрая щека касалась его колючего подбородка. Саша прижал меня к себе и потушил свет, шепнув: «Ш-ш-ш, у Семки за стенкой все слышно!». И словно в подтверждение сосед включил стерео. «Эх, пойдем ко всем чертям на всякий случай!» - ободрил нас озорной хрипловатый баритон. Я прыснула.

- Ах ты, бандитка! Не отвлекайся! - Саша поцеловал меня. - Не торопись! Продлим чудное мгновенье! «Погоди, погоди нажимать запотевший курок!» - пропел третий лишний. Меня сотряс истеричный хохот. Саша запустил в стенку подушкой.

- Семка, козел! Специально подобрал концерт!

- Погоди! Переведи, о чем он поет!

- Искал смерти, - пришел в себя Саша.

- Да вы что в там, совке, с ума посходили?

- Теперь многие ищут своей пули, даже совсем юные, не остается другого выхода. Бедные их матери! - Он замолчал.

«Эта смертная тоска, чтоб ей было пусто!». - донеслось от Семы.

- На Западе мыслят позитивно, страдания сокращают жизнь.

- Но грусть толкает к раздумьям. Тебе что, незнакома чернуха?

- Еще как! Меня долго лечили от депрессии. А я предпочитаю выпить. Теперь отучают от пагубной привычки.

- Ты просто москвичка до мозга кости! Им не удалось уничтожить в тебе русскую закваску. Да и как душе не болеть, когда все рухнуло. Нас обманули и ограбили. Но я почему-то, как пес, все равно скулю по родине. Какие там классные люди! «Путана!» - прокричало стерео.

- Он что, воспевает только бандитов и шлюх? - возмутилась я.

- Просто ему больно. Такова селява. Сегодня герои у мальчишек - киллеры, а у девчонок - валютные проститутки. Когда падаешь в голодный обморок - идешь на все, кому охота умирать? - Саша сел, обхватив голову руками.

Таинственный процесс происходил в моей душе. Казалось, в ней прорастали орошенные внезапными слезами семена, посеянные в детские годы дома, в моей России. Живые ростки пробивались через засохшую корку земли, вызывая трещины и грозя снести все мои с таким трудом обретенные убеждения.

«Вообще-то нужно уметь отчаянно любить, чтобы впустить боль отверженных в себя, размышляла я вслух. Только самые светлые души идут к потерянным овцам и видят Божью искру в блудных сыновьях».

«Мамы, папы, прячьте девок, мы идем любовь искать!», - развеселился певец.

- Сколько перца! - воскликнула я. Сашка понял намек. Когда нас достал припев: «Могила без креста - удел бродяги!», я расхохоталась, как оказалось, в самый неподходящий момент. Саша рассердился, отвернулся к стене и вскоре заснул (работа в две смены, завтра на рассвете снова трудиться).

«Я твое целую тело, страсть ползет дорогой длинной. Знаю, что не так уж молод, но еще могуч мой молот!» - разрывал тьму терзаемый неодолимым вожделением самец.

Сашка, Сашка, остается всего два дня до моего отъезда, подумала я, завтра попрошу Сему начать музыкальное сопровождение с этой песни.

- Саш, а что это за кассета? - толкнула я похрапывавшего локтем.

- «Атаман», - пробормотал он, поворачиваясь на другой бок.

Но назавтра к Саше завалились друзья на посиделки. Вечер пролетел незаметно. Мне с ними было легко и просто.

Утром Саша предложил отвезти меня в аэропорт.

- Не люблю долгие проводы. Прощай, совок! Пиши письма! - Я повернулась и бросилась к машине.

- Наташа! - окликнул он. - Чуть не забыл! Это - на память! - Он протянул кассету. - Первая песня о тебе!

«Михаил Шуфутинский» - прочитала я наклейку. - Кто это?

- Помнишь, ты тогда спрашивала. Включишь - вспомнишь наши ночи и пойдет эмоционально-гормональный выброс! Класс!

По дороге в аэропорт я включила кассету. «Она хоть бывшая, но подданная русская, она такая же москвичка, как была», повторял знакомый до боли голос оголенные лаской слова.