Встретиться с Тамарой Гвердцители в Москве - большая удача. Вот уже несколько лет она живет в США и в Россию приезжает нечасто и ненадолго.

Мы разговариваем в ее московской квартире. Тамара все такая же, как и раньше: красивая, обаятельная, скромная.

- В последнее время Вы все реже и реже появляетесь на телевидении, почти не звучите по радио, не видно Ваших пластинок. Это связано с очередной переменой местожительства или есть и другие причины?

- Любой человек хорошо осознает что такое переезд хотя бы с квартиры на квартиру, когда все напоминает пожар. А мне уже в четвертый раз пришлось менять города, страны и континенты, что было сопряжено с огромными эмоциональными потрясениями. C другой стороны, я не очень приноровилась к этому времени и не очень поняла что происходит. Хотя и это не оправдание. Все равно я сижу у инструмента, я пою, у меня концерты в Европе, Америке, Канаде. Но я, конечно же, понимаю, что концерт - не вид паблисити и если 4,5 тысячи человек на нем получают удовольствие, то это совершенно не означает того, что об этом тут же станет известно миллионам людей. И, конечно, для огромного количества моих слушателей меня просто нет.

- Многие сожалеют об этом.

- Конечно, это приятно слышать. Но вместе с тем, я в долгу перед этими людьми и поэтому сейчас всерьез задумываюсь над своими аудио- и видеопроектами. Хватит уже творить чудеса на сцене, пора находить возможности для реализации своих творческих идей, хотя я понимаю, что это очень сложно. Тем более, что накопилось очень много материала, требующего своей реализации. Материал есть, а пластинок нет. Это непростительно.

- То есть, все-таки, работа идет?

- Да, я сейчас готовлю два диска. На одном из них будут записаны песни, которые я сейчас исполняю на концертах. Это и мои собственные композиции, и произведения Жени Кобылянского, с которым я сейчас сотрудничаю, и композиции совсем неизвестных молодых, но очень ярких авторов, написанные на английском языке, но затем специально сделанные на русском. И для меня важно то, что за всеми этими песнями есть жизнь, и можно не спеша, с чувством работать над пластинкой. Второй мой диск будет сделан отдельно для Грузии, но к нему еще надо будет кое-что дописать. В основном, это мои ощущения вдали от дома, от родины. Две-три композиции получились абсолютно восточными, несмотря на то, что они не создавались в Тбилиси.

- А какие-то рабочие названия у этих пластинок есть?

- Нет, потому что я очень суеверная, это во-первых. А во-вторых, это настолько (сбивается на английский) impression-пластинки, что давать им названия по одной из песен (чаще всего это делают по первой, как правило, самой сильной) было бы неправильным. Каждая песня, которая войдет в эти диски, дает свое ощущение.

- В вашей дискографии они будут...

- Седьмой и восьмой.

- Наверняка что-то сделаете и для Америки?

- Да. Но это уже будет работа в другом направлении. Гершвин, Бернстайн - имена, которые невозможно отнять. Их музыка вне времени, по отношению к ней не существует вкусовщины.

- На каких площадках проходят Ваши концерты и каков Ваш нынешний репертуар?

- В основном, по условиям моего менеджмента, это театральные сцены, а репертуар смешанный. Да, собственно, он у меня всегда и был таким, потому что я сама дитя нескольких культур, и поэтому петь на каком-то языке для меня это не дань моде, а привнесено самой жизнью. Например, французский язык - потому что я бывала, работала, наконец, жила во Франции (мы плавно переходим на французский). И в Америке английский стал развиваться как бы помимо моей воли, просто в быту. Потом я пою на итальянском, испанском. Про русский и грузинский я, понятное дело, не говорю. Все смешано и все довольны: каждый понемногу получает именно то, что хотелось бы.

- А удалось ли прочувствовать разницу между американской и канадской сценами?

- В Канаде я выступала два года назад, второй раз еду туда буквально на днях и опять по приглашению популярной газеты «The Yonge Street Review», которую возглавляет мой большой друг Геннадий Дерткин и который много лет назад, можно сказать, открыл меня для большой прессы. Сегодня в Северной Америке очень большой интерес к этнической музыке разных народов. В этом направлении там можно многое сделать. Эпоха тотальной коммерциализации там постепенно уходит.

- Хотелось бы вернуться к Вашему эпохальному концерту в парижской «Олимпии» в 1994 году. Не так много о нем было сказано в нашей прессе. Какие ощущения сохранились и что Вы испытывали, пропевая знаменитое пиафовское «O! Rien de rien, je ne regrette rien» именно с этой сцены?

- Прежде всего, осталось ощущение самой, ни с чем не сравнимой атмосферы «Олимпии», в которой царит непоборимый парижский дух. Ощущение, что ты вне времени и пребываешь в каком-то гипнотическом состоянии. Ведущий несколько раз попытался произнести мою фамилию: «Гверд, Гверд...». Затем понял, что это бесполезно даже после десяти репетиций и громко сказал, сделав ударение на последнем слоге моего имени: «А теперь, Тамара!». И когда я вышла на сцену перед переполненным залом, среди зрителей которого были Шарль Азнавур, Мишель Легран и многие другие знаменитости, то у меня просто дрожали колени.

- И вот Вы выплываете на сцену...

- Я действительно выплываю и пою песню из репертуара Далиды, подсознательно вновь переживая, не раздражаю ли я этим людей, для которых это все такое близкое и родное, не врываюсь ли в их души. Но буквально после третьего такта чувствую, что из зала пошла волна доброжелательности. А уже после композиции Пиаф мне была устроена настоящая овация. И я успокоилась: значит мне действительно удалось впитать в себя французскую культуру и сделать ее своей. Ну, а дальше меня, как говорится, понесло вдоль по реке и я помню только аплодисменты. Оркестр играл потрясающе. В нем был настоящий «живой» аккордеонист. Он тут же уловил мое настроение, начал делать песням всякие украшения, выдавать немыслимые пассажи. Просто Париж сороковых-пятидесятых годов! Меня долго не отпускали. Но когда все закончилось, то вышел все тот же ведущий и сказал: «Запомните это имя – Тамара! Она еще долго будет вас радовать». Так в моей жизни состоялось это историческое событие.

- Но у него наверняка была какая-то своя предыстория?

- Разумеется. И она, наверное, началась с самого раннего детства, когда я слушала песни Пиаф, французских шансонье, музыку Равеля и Дебюсси. Но если спуститься с небес на землю, то, конечно же, очень многое было сделано моими французскими продюсерами, сумевшими грамотно организовать всю работу со мной. Только сейчас я понимаю насколько это были серьезные люди. Действительно, все это не просто так свалилось.

- Ваша история еще раз доказывает, что ничего случайного в нашей жизни не бывает. И очень хорошо, что в то время Вы оказались в стране триколора, потому что в нашу, заполненную «певицами» новой волны сцену, Вы просто не вписывались.

- Да, Вы действительно правильно поняли то, что я имела ввиду в самом начале нашего разговора.

- А почему сейчас Америка?

- Так сложилось, что моя семейная жизнь переместилась именно туда. Сначала сын учился в Нью-Йорке, а затем мы все переехали в Бостон. Сыну уже четырнадцать лет.