На улице Канна один рабочий с тележкой при мне наехал на другого рабочего с ведром краски. Ох, что тут было бы в Москве!

“Пардон!” - сказал один. “Экскузе муа!” - сказал другой.

Европа совершенно не приспособлена к хамству. “Пардон” здесь вырывается так же непроизвольно, как в России “А-а-а!”, если режут.

Американцы иные. У них мускулы. Американского кино в Канне мало, но каждый раз оно вторгается как большой спортивно-индустриальный слон в маленькую пыльную лавку рукодельных древностей.

На Каннском фестивале уже привыкли к томительным самосозерцательным ритуалам Востока («Император и убийца», Китай) и к печальной мысли, что все равно «Любовь нас расшвыряет» (Гонконг). И к тому, что даже добром движет зло - в «Путешествии Фелиции» канадца Атома Эгояна участливый одинокий человечек помогает несчастной девушке, чтобы утолить свои тайные вожделения, и финал картины всю буколику опрокидывает в адово пламя темных страстей. Только мы смирились с идеей о том, что жизнь - черный туннель, а смерть - свет в конце его («Страна чудес» - Англия, «Пола Х» и «Человечность» - Франция, «Няня» - Италия, «Розетта» - Бельгия), - как тут явились жизнерадостные американцы. И выяснилось, что не все еще кончено.

Потому что надо ходить парами. Девчатам, ребятам, зверятам, фильмятам. Вот был мировой успех у замечательной картины «Шоу Трумана» про человека, вся жизнь которого проходит под обстрелом телекамер, а он и не знает. Такой вуайеризм в национальном масштабе. Фантастическая идея поражала тем, что недалека от практики: мы все виртуалы, все как на ладошке. Идея сверлила мозг и звала опомниться, пока не поздно, из перевернутого мира вернуться в реальный. И Труман, очнувшись, в реальность уходил под идейно обусловленные аплодисменты зала.

Хорошая идея - коммерческая идея. Надо выработать штольню до конца - закон Голливуда. Куй железо, пока теплится, - его лозунг. И Рон Ховард («Кокон») делает не то чтобы сиквел, но вариант. Причем идею отбрасывает, берет ситуацию. Снимает «EDtv», где герой уже добровольно лезет под обстрел телекамер. 24 часа в сутки снимают Эда камеры, чем бы он ни занимался. Они даже не спрятаны, как у Трумана, а мельтешат за спиной, лезут в кровать, в туалет, в рот, когда Эд пытается целовать любимую девушку. Девушка не выдерживает - подсовывают новую. Нация в едином порыве у телевизоров. Нации буквально нечего больше делать, кроме как следить - трахнет или не трахнет, и если да, то как. Все очень смешно, и я не кину камень в эту немудреную комедию, а немедленно куплю кассету, когда она выйдет. Но это образец того, как девальвируют хорошую идею. И как вчерашнее искусство становится “смотривом”.

Идеи бродят косяками и образуют в кино архипелаги сюжетов-близняшек. «Колыбель будет качаться» Тима Роббинса, к примеру, словно отпочковалась от известного «Клуба Коттон». А вот еще один, крайне расхожий на этом фестивале сюжетец: девочка ищет отца. Варианты: отца ищет мама («Все о маме», Испания, «Надя и гиппопотамы», Франция), маму ищет мальчик («Кикуджиро», Япония). А вот и Стивен Содерберг («Секс, любовь и видео») делает свой вариант об английском папе, который в поисках убитой дочери приезжает в Лос-Анджелес и ведет там следствие - «Англичанин».

Европа и загадочный Восток берут проникновенностью и мелодрамой, американцы - звездами и напором. Европейцы чинно скучают в кинозалах – американцы, не стесняясь, развлекаются и получают чистое, не замутненное комплексами, полновесное удовольствие, на которое их кинематограф и нацелен. Кто больше прав - рассудят рейтинг и вечность, у которых критерии, как правило, разные.

В этом, хоть и успешном, но конвейерном производстве оригинальность - шокирующая аномалия. Поэтому премия не светила нестандартному Джиму Джармушу и его фильму «Призрачный Пес: путь самураев», хотя это самое удивительное из того, что здесь было показано. Заветы самурайского кодекса Джармуш помещает в бедовую голову профессионального киллера, и тот кладет людей своей пушкой, уморительно соблюдая законы самурайской чести. Это комедия не примитивных положений, а характеров и трактовки. Как сказал бы Гоголь, положительный герой - смех. Сугубо авторский, индивидуальный, органичный и обаятельный. Герои тупые, соображают трудно, слышно, как скрипят шестеренки, и глаз у героя собачий, и пистолетом он крутит со свистом, как самурай саблей. Первый фильм, отошедший от стандартов и не имеющий на фестивале двойников.

Японский «Кикуджиро» сделан режиссером, поэтом, актером, художником и романистом Такеши Китано, автором знаменитого «Фейерверка» - истории о полицейском-мстителе, два года назад получившей Золотого Льва в Венеции и приз Европейской киноакадемии. Его новая картина в Канне удостоилась самых бурных аплодисментов фестиваля и войдет в число фаворитов. Это типичное road movie - «дорожное кино» про мальчика и взрослого, бредущих в никуда. Как всегда в road movie, стандартный каркас заполнен цепью встреч-аттракционов, и в них весь интерес. Разные люди, эксцентрические характеры: цирковой человек-кукла, педофил, фабричный секьюрити, группа живописных мотоциклистов... Если в «Фейерверке» Китано доводил до предела мотив жестокости, то теперь он давит на все педали по части доброты. Все вместе живописно, несомненно талантливо, простодушные гэги исторгают из зала столь же простодушный смех. При этом - явная передозировка патоки и принужденность актерской манеры, особенно заметная в роли мальчугана - он не играет, а позирует, он не более, чем функция. В центре же нашего внимания сам Китано в роли бродяги, сопровождающего мальчика в его странствиях - образ почти чаплинской трагикомической силы. Условность здесь прихотливо смешана с бытом, и фильм часто апеллирует к стилистике японского театра масок.

Одиночество среди людей - лейтмотив фестиваля. Угаданный Антониони еще в шестидесятых, к концу века распад связей достиг апогея: неприкаянные толпами бродят по экранам в поисках того, не знаю чего. Или ждут чего-то, не надеясь дождаться. Как старик из фильма мексиканца Артуро Рипштейна «Полковнику никто не пишет» по Маркесу. Изо дня в день он ждет положенной ему пенсии, но каждый понимает, что ее не будет.

Вне конкурса показали французский фильм Отара Иоселиани «Прощай, хлев», в названии которого заложена неистребимая для всякого кочевника любовь-ненависть к родной земле. Перед премьерой Иоселиани говорит о разочаровании в иллюзиях юности, которые он называет якобинскими: «Диссидентство кончилось плохо. С разрушением коммунистического общества пришли более страшные силы - неконтролируемый капитализм сделал жизнь еще труднее, беспросветнее и безнадежнее». Все это обусловило характер его новой картины, где мечта невозможна в принципе, и людей ведет по жизни боязнь завтрашнего дня.

91-летний португальский режиссер Мануэл ди Оливейра поразил своим простодушным до лукавства «Письмом». Он взял роман XVII века «Принцесса Клевская», принадлежащий перу мадам Де Ла Файетт, сохранил в неприкосновенности наивные и прямолинейные диалоги жестокой мелодрамы про супружескую неверность и муки совести, и все это с пресерьезнейшим видом разыграл в костюмах и интерьерах современного парижского бомонда. Получилось, как если бы Карамзина поместить в Кремлевский Дворец съездов.

В число первых претендентов на Золотую пальмовую ветвь сразу вошла картина Дэвида Линча «Правдивая история». Автор «Диких сердцем» сделал неожиданный поворот в своем творчестве - история о 73-летнем фермере, который оседлал любимую сенокосилку и со скоростью 4 мили в час двинулся из Айовы в Висконсин, надеясь помириться с 76-летним братом, поражает простотой и чистотой стиля, а главное - вызывающим, программным, принципиальным гуманизмом. Линч словно спорит с самим собою - и с практикой современного кино, сделавшего из насилия коммерцию. Зрители Фестивального дворца аплодировали ему стоя.

Подводя общий итог фестивальным впечатлениям, понимаешь, что в кинематографе планеты на грани тысячелетий происходит нечто неожиданное, но закономерное. И для будущего - важное. В нем отразился слом общественного сознания, которое устало от кровавых аттракционов и хочет стабильности, человечности, надежды на то, что построенный общими усилиями достаточно комфортный мир не будет разрушен. Срабатывает инстинкт самосохранения - в моду входит здоровье, сначала физическое, а вот уже и нравственное, и социальное. И Джон Сэйлес делает картину «Лимбо», где я впервые после советских производственных фильмов увидел работающий конвейер и одухотворенные лица трудяг. И одновременно порадовался за Аляску - не продай ее русский царь Америке, черта с два был бы там такой стандарт жизни!

А Тим Роббинс в ретро-фильме «Колыбель будет качаться» активно агитирует за государственную поддержку искусства. Действие этой картины с 32-миллионным бюджетом и массой звезд (Сьюзан Сарандон, Ванесса Рэдгрейв, Эмили Уотсон, Джон Кьюсак, Билл Муррей, Джон Туртурро) происходит в 30-е годы, во времена Великой депрессии. Маленькая театральная труппа ставит мюзикл Марка Блицштейна о социальной борьбе, и борьба актеров за право свободного выражения своих идей становится стержнем этого очень многонаселенного фильма. Это, повторяю, новый «Клуб Коттон» - только вместо Аль Капоне и легенд джаза там Нельсон Рокфеллер и Диего Ривера, которому молодой миллионер заказывает фрески для нового Рокфеллер-центра. Сам Роббинс в одном из каннских интервью заявил, что эта социальная борьба 30-х и привела страну, которая была на краю пропасти, к ее современному состоянию. «Удалось построить общество, где все думают друг о друге, не скатившись к догмам коммунистическим или фашистским», - сказал режиссер.

Социальные мотивы ведут главную партию в французском фильме «Надя и гиппопотамы», в тайваньском - «Марш счастья» (само название словно взято из каталогов студии имени Горького). К терпимости зовет фильм Альмодовара «Все о маме». Гуманизм и политкорректность определенно завоевывают новые плацдармы в современном кино. И дай Бог, потому что брать с собою в третье тысячелетие дурную привычку человечества развлекаться главным образом «криминальным чтивом» было бы неосмотрительно. Чтиво имеет обыкновение перетекать в реальную жизнь, где от криминала и без того уже становится тесно и тоскливо.

Не услышав этого зова времени, провалился в Канне знаменитый Питер Гринуэй с фильмом «8 1/2 женщин». Процитировав эротические фантазии Феллини из фильма «8 1/2», он решил продолжить традицию и развернул целый кинотрактат на мотивы секса. Но ни европейские дамы, ни японские гейши не сделали картину привлекательной - присущий Гринуэю рассудочный стиль гасит любую страсть, а какая уж без нее эротика! Симптоматично другое - самый эпатирующий режиссер «большого кино», всегда ощущавший себя в числе лидеров и впередсмотрящих мирового кинопроцесса, вдруг оказался архаичным, а его фильм смотрится отблеском вчерашнего дня.

Гринуэй не стал хуже - мы стали меняться. А такое кино застыло, как придорожный столб, и теперь, промелькнув, остается далеко позади...