Любовь Викторова

Я не привыкла к подаркам. Когда я росла, сначала мой отец учился, потом разразилась война и мы оказались в эвакуации, затем страна восстанавливала разрушенное и все давали по карточкам, потом я стала студенткой и на последнем курсе вышла замуж. К тому же, мне повезло родиться 9 марта – кто же будет покупать подарки два дня подряд?

Когда моей дочери Наташе было пять лет, она услышала, как я говорила об этом подруге. 8 марта муж преподнес мне букет алых и белых гвоздик, поцеловал и заодно поздравил с 25-летием. Я была растрогана до слез и не заметила, как Наташа убежала играть с подружками в оживший от ранней весны двор. Вскоре она вернулась и вошла в комнату, пряча что-то за спиной. «А эти цветы – тебе на день рождения», - объявила она и протянула мне букетик зелени. «Ой, куда же они делись? Были такие миленькие, пушистенькие беленькие шарики!»

Последние парашютики сиротливо торчали из салатных кружков. “Ах, доченька, ты же мне подарила чудо! Это одуванчики, сначала они желтенькие, как солнышки, а потом у них вырастает охапка белых детишек, и они разлетаются по свету на парашютиках. Вы тоже вырастете, выйдете замуж и вот так же полетите за своим счастьем. Дунь, посмотри, как они парят в воздухе!»

«Нет, я никогда от тебя не улечу, - серьезно проговорила девочка. – Я выйду замуж за папу, чтобы никогда не расставаться с вами».

***

Десятилетней Наташе больше всего на свете хотелось иметь щенка. Она каждый день приставала к отцу, обещая быть послушной и заботиться о собачке. Вечерами у них происходил один и тот же разговор; у дочки явно проявлялся талант купца, она начинала с высоких требований, чтобы согласиться на малые.

- Папа, не покупай мне ничего, кроме лошади и обезьяны.

- Обезьяну я тебе не куплю, потому что ты сама, как обезьяна. Зачем ты опять накрасила губы маминой помадой и влезла в ее туфли? А лошадь стоит дорого и нам не на что ее содержать.

- А я на ней буду катать всех детей и заработаю кучу денег. А потом буду продавать маленьких лошадят.

- Хватит говорить глупости, иди спать, ты мне все уши прожужжала. Я уже сто раз объяснял тебе…

- Папа, ты хочешь, чтобы я тебе и дальше орала в ухо? Пообещай – и я пойду спать.

- Хватить нудить! Никакой лошади!

- Хорошо. Тогда купи попугая. Я научу его кричать: «Папа, купи обезьяну и лошадь!»

- Ну ладно, - сдается отец. – Я тебе куплю щенка к концу учебного года, если больше не будешь приставать.

- Папа, так не забудь о своем обещании!

Терпением моя дочка не изобилует, но память у нее была отличная, она помнила, что скоро у меня праздник.

- Мамочка, поздравляю с днем рожденья, - торжественно произнесла она, входя в дом. – Вчера тебе папа подарил цветы, а я сегодня принесла подарок! Ты никогда не забудешь этот день!

Она выскочила за дверь и вернулась, ведя на веревке лохматую дворняжку.

- Вот, колли, можешь назвать его Ник. Помнишь, папа позволил завести щенка? Он будет нянька нашим малышам, как Ласси, и ты сможешь пойти работать.

- Ната, где же ты ее нашла? – спросила я.

- Она скучала в сквере и пошла за мной.

- Ты ее поманила, конечно.

- Она бегала, как беспризорная, честное слово.

- Но только это не мальчик, а девочка.

- Прекрасно, - завизжала Наташка. – Теперь я смогу продавать щенков. Можешь назвать ее Ника.

Я расцеловала дочку – ведь она подарила мне свою мечту! Мой день рождения действительно оказался незабываемым. Остаток дня мы с мужем мерили квартиру «ворошиловскими шагами», подтирая лужицы, сгоняли долговязого щенка с дивана и покрывал, собирали клещей, спасали обувь, а потом долго не могли уснуть, слушая его протестующие повизгивания на террасе. К счастью, назавтра пришел первоклассник из школы, где училась Наташа, и с радостью бросился обнимать своего питомца. Наташа расплакалась, и отцу пришлось сдержать свое обещание раньше времени. Породистый щенок с того дня стал членом нашей семьи. Мы назвали его Дар.

***

Прошли годы, я уже жила в другой стране, где День матери отмечают не в марте, а в мае. Дети выросли, обзавелись семьями; наконец-то я стала получать поздравления, приуроченные только к моему дню рождения.

…Солнечный луч давно щекотал мне лицо, удивляясь, почему я не встаю. Он не знал, что сегодня я шагнула в шестой десяток и в голову лезут грустные мысли. Старею, набрала лишних 15 килограммов, не бегаю по утрам и даже на третий этаж поднимаюсь на лифте. Бывший муж уже давно дарит цветы более молодой жене.

Стук в дверь. Подскакиваю, набрасываю халат и лениво тащусь к двери. «Это вам, - говорит посыльный компании UPS, указывая на огромную коробку. – Распишитесь!”

В коробке оказался физкультурный прибор для укрепления мышц. В моей маленькой квартирке я с трудом нашла для него место в салоне. Звонок. “Ну как, молодеем? Потеем? – заливается колокольчиком Наташка в трубке. – Теперь не будешь терять время и здоровье, сидя в кресле. Смотри телевизор и тренируйся! К лету спустишь весь жирок! А там и побежишь!”

Через два дня разболелись мышцы, а через неделю я уже стирала пыль с подаренного снаряда. Что поделаешь, то плечи ноют, то схватил радикулит, то колено не гнется. Натыкаясь на бездействующий аппарат, я подумывала его продать, чтобы он не был укором моей заржавелости и слабой воле, но дочь обещала вскоре приехать и проверить результаты моих тренировок. Джейн Фонда учит заниматься через боль, убеждала меня Наташа по телефону, она старше тебя, а посмотри, в какой форме! Даже замуж вышла за миллионера моложе себя.

Но она не приехала ни осенью, ни зимой, сославшись на новую работу. Промчался год – видно, с возрастом время летит быстрее. Обычно пунктуальная Наташа не позвонила в мой день, наверное, обиделась на то, что я пренебрегла ее прошлогодним подарком. Молодой пожилого не разумеет, утешала я себя, но на душе было скверно. И другие дети не вспомнили. Чтобы развеяться, я пригласила подругу выйти в кафе, а затем мы зашли на выставку в галерею.

Вернувшись домой, я бросилась к телефону – ну конечно же, были звонки, наверное, от детей. Я открыла семейный альбом. Вот они, мои дети, совсем недавно они смотрели на мир широко распахнутыми глазками и сияли беззаботными доверчивыми улыбками, как только что распустившиеся одуванчики тянутся, улыбаясь, к солнцу. Не успела оглянуться – созрели и разлетелись по свету, как те самые парашютики…

Мои воспоминания прервал громкий звонок.

- С днем рожденья, мамочка! – раздался знакомый ликующий голос Наташи. – Ты, конечно, грустишь, думаешь, я забыла прислать подарок. А у меня есть для тебя самый дорогой подарок на свете.

- Обезьяна? Лошадь? – засмеялась я.

- Сначала угадай, откуда я звоню. Намек – это место, связанное с мамами. Поздравляю – ты теперь бабушка! Да-да, у меня родилась дочка! Сегодня! Я звоню из роддома, три двести, рост 50 сантиметров. Я же тебе пообещала никогда не забывать твой день! Больше ты никогда не будешь отмечать свой день рожденья в одиночестве!

Раиса Сильвер (Нью-Джерси)

- Скажите, как проехать до синагоги Темпл Шалом?

- Доедете до конца улицы, повернете направо, а там… хотя нет, там дорогу ремонтируют, вся улица перерыта. Знаете что, я как раз иду в синагогу, если вы позволите мне сесть в вашу машину, я покажу как проехать, это довольно просто, объяснить куда сложнее…

- Конечно, - обрадованно сказала я, - садитесь, пожалуйста, а то я уже полчаса кручусь вокруг да около, а попасть в нужное место не могу.

Она легко проскользнула в дверь – маленькая, сухощавая, в элегантной шубке. Голос у нее был мелодичный и очень молодой, казалось, он принадлежит другой женщине, а не этой пожилой седоволосой даме с тщательно запудренным лицом. Через пару минут мы подъехали к синагоге, попутчица моя мило попрощалась и зашагала к дверям, а вслед за ней туда же заторопилась и я – у меня была назначена встреча с заведующей детским садом, куда я хотела устроить сынишку моих друзей, недавних эмигрантов из Грузии.

Заведующая оказалась доброжелательной, весьма сговорчивой женщиной, мы с ней довольно быстро нашли общий язык. Прощаясь, она спросила:

- Хотите посмотреть на наших детишек?

- Конечно, - ответила я.

В залитой солнцем, уставленной игрушками комнате около десяти ребятишек сидели на ковре и слушали сказку, которую им рассказывала молоденькая, похожая на школьницу, воспитательница. Вернее сказать, кто-то слушал, кто-то ковырялся в носу, одна девочка играла в углу комнаты с куклой – свобода выбора, каждый занимался тем, что ему было по душе.

Сказка подходила к концу, я полюбовалась на детишек и собралась уходить, как вдруг дверь открылась и в комнату вошла та самая женщина, которую я час назад подвозила в синагогу. Увидев ее, дети сорвались со своих мест и с криком: «Бабушка, бабушка пришла!» – бросились ее обнимать.

- Дети, да вы меня на пол повалите! Погодите, я сяду в кресло и мы поговорим. Мы ведь с вами не виделись целых три дня. Столько интересного за это время произошло, правда? У Алана родилась сестричка. Я тебя поздравляю, мой хороший, теперь тебе будет о ком заботиться и с кем дружить. А у тебя, Кати, новая кукла. Как ты ее назвала, Синди? Хорошее имя, оно ей очень идет. Айзек, у тебя громадный синяк на лбу, ты опять подрался с Бобби? И у него тоже синяк! Но вы уже помирились? Вот и прекрасно. А теперь давайте-ка посмотрим, что я вам принесла. – Она достала из сумки пушистого игрушечного котенка, нажала ему на хвостик, котенок замяукал, дети наперебой бросились его гладить.

- Какая приятная женщина, - сказала я, когда мы вышли из комнаты. – И дети ее любят, ни на шаг не отходят. Она что, чья-то бабушка?

- Нет, у миссис Миллер нет внуков. Она у нас работает… бабушкой.

- Работает бабушкой? – переспросила я.

- Да, - сказала заведующая. – Понимаете, у нас много детей, которые почти не знают, не видят своих бабушек. Прихожане синагоги – преуспевающие люди – бизнесмены, адвокаты, врачи. Построили или купили в наших местах дома сравнительно недавно. Родители их живут на покое во Флориде, в Калифорнии, в Аризоне. Они приезжают в наши края на несколько месяцев – пенсионеры. Конечно, есть у нас дети, у которых в этом отношении все в порядке, но ведь я говорю не об исключениях. Вот мы и решили завести у себя бабушку. Миссис Миллер просто создана для этой работы. Мы ей составили специальное расписание – так, чтобы она бывала в каждой группе не менее двух раз в неделю. А к некоторым детям она и домой приезжает: если они заболеют или, скажем, на праздники. Но это уже по особой договоренности.

Я ехала домой со смешанным чувством. Дети из богатых семей, у которых есть все, кроме доброй и любящей бабушки…

Пару месяцев спустя меня пригласили на день рождения к приятелям – американцам. Хозяин дома – известный в наших местах адвокат, филантроп, его жена преподает английский язык в еврейском центре для пожилых людей, где я работаю.

- Знакомьтесь, - подвел меня хозяин к пожилой невысокой даме. – Эстел Миллер, моя кузина.

- Очень приятно, - дама протянула мне узкую сухую ладошку.

- Да мы знакомы, - сказала я. – Помните, вы показывали мне дорогу в синагогу?

- Я тоже вас вспомнила, - улыбнулась моя собеседница.

- Знаете что, здесь очень шумно, давайте нальем по чашечке кофе, Барбара его бесподобно варит, и посидим в тихом уголке.

Мы взяли по чашке кофе, по куску пирога и уселись в дальнем углу гостиной.

Потрескивали поленья в камине, с портрета в старинной раме на меня задумчиво смотрел ребе, дедушка хозяина дома. А может, он смотрел не на меня, а на фотографии двух кудрявых смеющихся мальчиков, внуков хозяина. Их отец, сын хозяев, живет в Сиэттле. Родителей видит пару раз в году. Часто приезжать ему некогда: он врач, частная практика, госпиталь и тому подобное. Вот и видят внуки бабушку и деда по очень большим праздникам.

- Это мой дедушка, - сказала миссис Миллер, указывая на ребе, - мой и кузена Чарли. Мне кажется, я на него немного похожа, вы не находите? А впрочем, - и тут она вдруг заговорила на чистом русском языке, - не перейти ли нам на русский? Вы ведь, наверное, москвичка, я за версту москвичей чую…

С минуту я ошарашенно смотрела на нее.

- Откуда у вас такой прекрасный русский?

- Оттуда же, откуда у вас, - рассмеялась она, довольная произведенным эффектом. – Я ведь тоже москвичка…

- Но ведь вы американка?..

- Да, я родилась в Америке, в этом самом городке, а когда мне исполнилось десять лет, вместе с родителями приехала в вашу страну строить светлое будущее. – Улыбка на ее лице исчезла, она замолчала, как бы прислушиваясь к чему-то далекому, потом встала, взяла со стола бутылку коньяка, налила в рюмку, медленно отпила несколько глотков, снова села рядом со мной.

- А вы не хотите выпить за компанию? Коньяк очень хорош, ваш, «армянский».

- Спасибо, не хочется что-то, - отказалась я. - Мне ведь еще машину вести. Знаете, так необычно то, что вы рассказываете…

- Сейчас кажется, что необычно, а тогда идеалистов хватало. Отец мой был ветеринарным врачом, он совершенно искренне считал, что его богатый опыт и знания помогут колхозникам. Он проработал полгода в подмосковном совхозе, а потом его арестовали. За шпионаж. Правда, очень скоро выпустили, полгода всего просидел. Он прожил после этого два с половиной месяца и умер от инфаркта. А маму мою, к счастью, не тронули. Правда, она, бедная, после всего пережитого сама немного тронулась. Закрывала окна и двери на сто замков, к телефону боялась подойти. В полный голос говорила только о погоде и о болезнях, обо всем остальном - на пониженных тонах, даже со мной, даже о своем любимом Григе. Она была прекрасной пианисткой, прирожденным педагогом, давала частные уроки, на это в основном мы и жили. А потом и я подросла, стала английский преподавать – мамины рекомендации открыли мне дорогу во многие обеспеченные семьи.

Она налила себе еще рюмку, и не спеша потягивала коньяк.

- Нет, с голоду мы не умирали, но задыхались от отчаянья, от сознания того, какую невероятную ошибку совершили, приехав в эту ужасную страну. Вы скажете: «прекрасная природа, хорошие люди, не все ведь такие, как…», но жизнь-то одна, загубленная - отца, покалеченная - матери, несостоявшаяся - моя! И те же люди, которые посадили отца, давали нам средства к существованию, ведь это их детей и жен мы с матерью учили музыке и английскому. Конечно, дети ни в чем не виноваты, но когда я видела их сытые веселые лица, слышала их звонкий смех (а дети меня очень любили, поверьте, у меня есть к ним подход), мне порой трудно было улыбаться им в ответ. Я думала о том, что в это время их отцы издевались над безвинными людьми, у которых тоже есть дети… Отец перед смертью успел нам кое-что рассказать, мне было в то время тринадцать лет, но он не отсылал меня из комнаты, как прежде. «Пусть слушает, - сказал он матери. – Она должна знать».

Вы, наверное, удивлены, почему я вам, постороннему человеку, все это рассказываю. Да просто я очень долго молчала, ведь я с русскими в Америке практически не сталкиваюсь. Американцы этого не поймут, они ведь другие, как бы сочувственно они ко мне не относились. Так что о своем прошлом я ни с кем не говорю.

Неяркий свет настольной лампы выхватывал из темноты ее серебристые волосы, тонкий с горбинкой нос, серые холодные глаза, морщинистые, в красных прожилках, щеки. Она налила себе еще рюмку и разом опрокинула ее.

- Не забрось меня судьба на вашу прекрасную родину, у меня, я думаю, не было бы необходимости подрабатывать на старости лет. И муж у меня был бы американец, - с усмешкой сказала она. А так я в двадцать лет выскочила замуж за летчика, отличного парня, доброго, веселого. Всю войну провоевал - ни единой царапины, а в сорок два года попал в автокатастрофу. Как я его любила! А вот детей у нас не было. Вся жизнь была на колесах: один военный городок, другой, Дальний Восток, Кольский полуостров, Бухара…

Ах, какой был парень! Но - пьянчуга. И разбился по пьянке. Как от такого детей заводить? Идиотов и так хватает. Она опять потянулась за бутылкой, но не взяла ее.

- Все. На сегодня все. Это он меня выпивать приучил. А отучить вот некому. Вы не думайте, это со мной бывает нечасто – несколько раз в году. – Она пригорюнилась и на мгновение закрыла глаза. А потом вдруг сказала совсем трезвым голосом: «Боже, как я его любила! Жить не хотелось. Три года в себя не могла прийти, потом к матери в Москву переехала и снова, как прежде, - частные уроки, мой английский неплохо меня кормил, поверьте. А потом стали мы с ней в Америку собираться. – И все же она выпила еще рюмку. Голос ее теперь звучал приглушенно. – Восемь лет нас не выпускали по причине секретности работы моего покойного мужа. Вы понимаете, я знала уйму военных секретов. За это время мать умерла, а я успела выйти замуж и развестись, а когда, наконец, я сюда приехала, то поняла: мой поезд давно ушел. А родственники у меня славные, я живу в хорошей квартире – Чарли оплачивает. Они все состоятельные, и им ничего не стоит давать мне несколько сотен в месяц. Но я не хочу! Не могу! Я всю жизнь трудилась, и привыкла рассчитывать на себя. А благодетелей мне не надо. Есть работа – и отлично.

- Дети вас очень любят, - сказала я.

Она вдруг резко повернулась и схватила меня за руку. Глаза ее зло сверкнули.

- А я их терпеть не могу! И матерей их ненавижу! Они все заняты до умопомрачения – спортивный клуб, заседание благотворительной организации, вручение грамот, чаепитие, массажист, магазины… Бабки – того пуще – играют в гольф в Калифорнии или сплетничают на солнышке во Флориде, шляются по заграницам. Но в портмоне и у тех, и у других полно детских фотографий – вот их дитя в шесть месяцев, а вот в пять лет, а вот у него бармицва, а вот он уже университет закончил – при полном параде на выпускном вечере. А я читаю их внукам сказки, глажу по головкам и люблю их, просто обожаю за восемь пятьдесят в час два раза в неделю. Ну все, мне пора. Я – трудящийся человек. Завтра с утра на работу.

Она допила остатки коньяка, надела шубку, небрежно махнула рукой и ушла. Я сидела ошеломленная, не зная, что и подумать.

Ко мне подошел Чарли:

- А где Эстел?

- Она оделась и ушла домой пару минут назад, сказала, что неважно себя чувствует.

Он озабоченно посмотрел на меня.

- Пойду посмотрю, что с ней, она живет совсем рядом.

Через десять минут он вернулся.