Для месье Луи Готье – франкоканадца, квебекуа, все мы, прибывшие из бывшего Союза, - русские. Потому что говорим на одном языке. И хотя этот язык – всего лишь средство межнационального общения, Луи восринимает нас совершенно идентично, что вполне нормально.

Для него мы все одинаковые: что юные друзья из Молдавии Александр и Олег, что я из Ленинграда, что моя жена Татьяна из Прокопьевска, что наш новый знакомый – главный режиссер Ассоциации русских актеров в Монреале, москвич Григорий Зискин, что многие другие ньюкэймеры из Алма-Аты, Ташкента или Еревана. На русском месье Луи ведет переписку с татарином Джибраиловым из Казани и с украинкой Натальей из Полтавы.

На сегодняшний день исторически верно и справедливо по совести интуитивно-ровное отношение Луи Готье к представителям различных волн русской иммиграции: и к несчастным узникам фашистких концлагерей, не пожелавшим в свое время вернуться на родину, и к инженерам, учителям, ученым, артистам и музыкантам – ко всем, кто оказался не у дел в развалившемся «союзе нерушимых». Луи не отличает так называемых старых русских от новых. Он уверен: «Русская нация – великая. Русские мужчины – богатыри, а женщины – богини». И желает всем добра и мира.

Безраздельной любовью к России месье Луи «заболел» в те далекие и достопамятные годы, когда человечество, напрягая все свои силы, вело ожесточенную схватку с немецким фашизмом, обрушившимся на Европу. Тогда и участники антигитлеровской коалиции остро осознали значимость восточного фронта, на котором мужественно сражались сказочные исполины – русские. И потому в необычайное волнение пришли военные моряки канадского дистроера HMCS «Ottawa» (по-нашему «эскадреного миноносца»), получив приказ следовать в Мурманск для сопровождения транспортных судов с грузом для Советского Союза. Трюмы этих кораблей были заполнены американскими «Студебеккерами», истребителями, готовыми к сборке, жмыхами, рисом и канадской пшеницей. А кораблям сопровождения, в том числе и дистроеру, ставилась задача уберечь все это от воздушных и подводных атак противника, в целости и сохранности доставить драгоценный груз к северным берегам этой для многих загадочной и великой страны.

В экипаже эсминца Луи Готье служил палубным матросом К тому времени ему едва исполнилось восемнадцать лет и он только что окончил Квебекскую школу военных моряков. В его обязанности на судне входило разное: работа на баке во время швартовок, наблюдение за морем и воздухом в походе, за состоянием зенитного пулемета и кингстонами - в случае необходимого самозатопления корабля.

Молодому моряку хотелось побыстрее своими глазами увидеть людей, мужественно сражавшихся с фашистским нашествием. И первая фраза на русском, которую выучил молодой Луи звучала как восторженное признание, как горячая благодарность незнакомым людям: «Я вас люблю!».

Несколько смертельных атак фашистских стервятников на транспорты для России отбил из своего пулемета Луи Готье в холодных просторах Северной Атлантики, торпедами и глубинными бомбами глушили канадские моряки гитлеровские сумбарины. А когда подошли к Мурманску, советские корабли… перекрыли им дорогу: согласно правительственной договоренности на границе в Баренцевом море союзники сменили канадцев.

Потом Луи участвовал в высадке союзнических войск на побережье Нормандии, участвовал в потоплении нескольких фашистких подлодок в проливе Ла-Манш. Пять правительственных наград Канады за участие в борьбе с фашизмом имеет бывший матрос Луи Готье.

… О существовании Луи я узнал от его племянника Сержа. В дальнем квебекском селении мы тогда «драли репу». Мы – это разношерстная и разнополая бригада, состоящая из мексиканцев, одного японца, русских, румын, молдаван и местных французов. А «репа» – наше шутливое название сельдерея, которому, стоя по десять часов у бешенно чавкающего конвейера, нужно было придать товарный вид.

Инженер Серж проработал с нами один день, больше не выдержал, но успел дать мне телефон своего дяди, который якобы говорит по-русски. «Побеседуйте с ним, он будет очень рад» – сказал Серж на прощанье.

Заинтригованный, я тут же в присутствии честной компании позвонил «дядюшке», и нас, пригорюнившихся, вдруг сразу обдало уже почти забытой волной душевного человеческого тепла. Днем позже мы уже гостили в уютном и благоустроенном доме гостеприимного хозяина, где нас встретила русская музыка. Оказалось, что у Луи много русской литературы, а рядом со скрипкой лежала гармошка-двухрядка. И еще дин сюрприз: взрослые дети Готье с малолетства знают и поют наши песни; они исполнили для нас «Очи черные». А потом Луи вдруг неожиданно предложил: «Я хотел бы стать вашим русским папой! «Нет уж! – возразил я. – Лучше будьте нашим канадским отцом. И дедушкой! Потому что редко кто у нас на родине доживает до глубокой старости». Так мы приобрели канадского папу русских иммигрантов.

Любовь к России еще раз ярко проявила себя в те годы, когда наш теперешний «канадский папа» работал шофером на бетонном миксере, занимался культуризмом и когда он был уже отцом пятерых детей.

Однажды отец многочисленного семейства неожиданно исчез из дома. Только жена Моника догадалась, где его искать: села в автомобиль и кинулась в Оттаву, в советское посольство. Там и увидела своего благоверного, подающего прошение о посещении России в качестве гостя. Почему-то разрешения не дали. Луи до сих недоумевает, почему.

В свои семьдесят шесть наш герой буквально хронологически знает историю России и непосвященным обязательно пояснит, что Сталинград был раньше Царициным, а потом стал Волгоградом… Недавно он с удовольствием посмотрел спектакль Григория Зискина «Дядюшкин сон» по роману Ф.Достоевского, а рассказ Н.Угримова «Земляки» читает наизусть. Особенно любит цитировать вот это место:

«Был жаркий июльский вечер 1944 года. На перекрестке я заметил трех мужчин и окликнул их: «Эй, земляки, куда идете?». Все трое разом остановились и обернулись.

- Ну, а как же Вы узнали, что мы – русские, по какому признаку?

- Да по всему. Вот вы, например, запустили брюки в голенища, да и сапоги, пожалуй, что русские…

- Верно, сапоги еще русские, - сознался один, виновато и вместе с тем любовно глядя на свои ноги.

- Да вы не опасайтесь, я вас немцам не выдам.

Шли они из Шербурга, там были русские трудовые лагеря…».

…Два праздника: 8 мая,как дата окончания Второй мировой войны, и 9-е - День Победы советского народа в Великой Отечественной. Эти святые дни мы с боевым моряком Луи Готье, канадским папой русских иммигрантов, будем отмечать вместе.

Эвелина АЗАЕВА

В московском дворике, где росла Роза, ее звали не иначе как Роза-Казак. Потому что атаманшей была среди детворы. Своего будущего мужа - Моисея - она знала с трехлетнего возраста. Вернее, ему было три, а ей четыре года.

- Жена старше меня, ведь подумайте только какое это безобразие! - смеется Моисей Григорьевич.

- Без меня, без моих медицинских знаний, ты бы просто не жил - с твоим-то ранением, - парирует Роза Соломоновна.

Муж вынужден согласиться. «Даже если я не виноват, все равно я виноват, потому что мужчина», - улыбается он.

Они наливают вашему корреспонденту водки («За нашу и вашу Победу!»), дают закусить соленым огурчиком, и мы чувствуем себя как дома. В России.

- Россия нам небезразлична, может доживем до того времени, когда она будет счастлива? - вздыхает Роза Соломоновна.

- Да, - кто жалеет, что уехал из нее, сегодняшней, тот не имеет головы, а кто не жалеет, что оставил ее, тот не имеет сердца, - соглашаюсь (отмечая про себя, что «хорошо водочка-то пошла», коли высказываю уже самые сокровенные, пусть и перефразированные, мысли).

В свои восемнадцать лет Роза уже успела получить фельдшерское образование, а потому с началом войны девчушку вызвали в военкомат. В первые же месяцы она попала в окружение, в Брянской области.

- Страшно? Нет. Мы были слишком юными, чтобы поверить в свою смерть, - рассказывает она. - Я с группой прорыва выходила из окружения, нас бомбили, но какого-то леденящего душу страха не было... Зато на всю жизнь осталось чувство благодарности людям, которые помогали нам в то время. Если бы вы знали, как нас в деревнях встречали! Лучшим кормили, на лучшее спать укладывали, предупреждали где немцы есть, где нет. До сих пор жалею, что не съездила после войны, не отблагодарила... Однажды наша группа пришла в деревню Борщово в Тульской области, всех наших солдат разобрали по домам, меня тоже. Утром встаю, а мне хозяйка сообщает: «Ты только не волнуйся, твои ребята все ушли, потому что ночью была немецкая облава. Тебя мы тоже выведем сейчас».

Розе дали ватник, укутали ее шалью так, что одни глаза видно было, надели на нее лапти, дали посох в руки и вот такой «старушкой» она пошла из деревни. Один за другим ее обгоняли немецкие мотоциклы. Потом провели мимо нее какого-то старика. Возможно, на расстрел... Ей, говорит, было страшно, но, опять же, не так, чтоб леденило душу (Роза все-таки - Казак!). Только вот организм на стресс все-таки отреагировал - после этого короткого пути у нее опухли ноги.

Она нашла своих, уехала в Москву, затем работала в госпитале в Средней Азии, потом попала на Четвертый Украинский фронт. Не раз была под бомбежками.

- Но самое жуткое, что я видела - это Бабий Яр. Рвы, в которых лежали убитые люди. Я видела как ко рву подошел высокий, красивый офицер. Там лежали женщина и ребенок. Офицер срезал у них по прядке волос и положил себе в нагрудный карман. Он плакал. Это была его семья. Вот эта картина у меня нередко перед глазами...

У самой Розы Соломоновны тоже погибло немало родственников. Семья дяди долго пряталась от немцев в лесу. Всего за два месяца до прихода наших войск, по следам на снегу немцы выследили мужа, жену и двух ребятишек и убили. Остался в живых только старший сын, который был на фронте.

Моя собеседница прошла фельдшером, а потом начальником штаба госпиталя по всей Европе, встретив Победу в Берлине.

Стены в доме Удлеров увешаны картинами. Потому что Моисей Григорьевич - художник. «А почему, думаете, я за него замуж пошла? Ведь за мной тогда майор, преподаватель университета ухаживал, - выразительно глядя на мужа, говорит Роза Соломоновна.- Но одно слово «художник» имело надо мной просто магическую силу!».

За полвека супружества Моисей Григорьевич, конечно, не раз слышал про то, кто ухаживал за хорошенькой Розой, но его это абсолютно не волнует. Он знает: если она предпочла его - студента Суриковского художественного училища, и жизнь в коммуналке, значит очень любила. Кстати, о нравах того времени...

- Вот считается, если женщина была на фронте, она обязательно прошла огонь и медные трубы, курит, легка в отношениях с мужчинами, а ведь неправда это. При мне даже крепких слов бойцы не говорили, и я, выйдя замуж, абсолютно ничего не знала об отношениях между мужчинами и женщинами, - рассказывает Роза Соломоновна.

Верю. Помните «Летят журавли»? Сколько детской чистоты в фильме... Время все-таки было удивительным: страшным и славным одновременно. Есть ли в истории еще миг, когда столь тесно переплелись человеческие жестокость и жертвенность, кровавые ужасы и святая, неколебимая вера в самые светлые чувства и черты?!

От нас сейчас уходит уникальное поколение.

...У Моисея Григорьевича вся война связана с Одессой. Там, 18-летним солдатиком был в блокаде, там ранило. «Ранение у него было, как у Пушкина, - уточняет жена-медик. - Если бы Пушкина ранили в нашем веке, он, конечно бы, выжил».

- Меня спасла медсестричка, совсем молодая, вчерашняя школьница, - рассказывает Моисей Григорьевич. - Я лежал, то теряя, то обретая сознание, и видел, как она бегала под бомбами по полю. Нашла она меня... А вот друг мой, с которым учились вместе, лежал рядом со мной с оторванным лицом. Погиб. Пока везли меня в госпиталь, казачок кубанский, с разорванной спиной, превозмогая боль, все утешал меня, стонущего: «Михайло, еще поживем!» Я выжил, а он нет. Меня погрузили на корабль «Белосток», и там мы все попали снова под бомбежку. И не жить бы нам, если б наши зенитчики не помогли...

Больше всего фронтовики и в России, и здесь, боятся, что грядущие поколения об этой войне забудут. А потому последний тост у нас - за тех, кто навсегда остался в сороковых-роковых, кто погиб в Бабьем Яру, и за то, что «не забыть, не простить бы, и не растерять...».