Рано или поздно, все мы хотим тайно исповедаться. Хотя сейчас, в моей исповеди вам, нет никакой тайны. Скорее, наоборот. Потому что эта моя исповедь – вовсе не покаяние в грехах…

А грехи? Они, конечно, есть. Аз многогрешен! И соврать мог, незнамо зачем, и нехорошо подшутить над другом случалось. И выпить был не дурак, и другое допускал… Ну чего еще ожидать от человека, родившегося под знаком Скорпиона?

Помните притчу? Скорпион уговорил черепаху переправить его через ручей. Клятвенно обещал не кусать. А потом все же укусил свою благодетельницу. «Как же так?»,- воскликнула черепаха, умирая, - «А вот такое я г….о!» – ответил скорпион. Чепуха и враки все это! Да какой скорпион станет кусать этот костяной чемодан без ручек?

Я родился шестьдесят два года назад в славном, но пыльном городе Харькове. Отец мой был потомком обрусевших поляков, корни которых уходят в Силезию. Потому в его паспорте было написано «русский». Моя мать до четырех лет беспечно жила со своими родителями в Лондоне. А потом ее неугомонный отец, еврей-социалист, вместе со всем семейством отправился в Россию помогать революции…

Судьбе было угодно, чтобы я родился именно в Харькове. Хотя меня больше бы устроил Лондон, или в крайнем случае, Краков. Впрочем, понятно, что родившись в других городах, я был бы не я, а кто-то другой. Или даже другие…

Хочу обратить Ваше внимание на то, что весьма скромный факт рождения моей матери в Лондоне, в глазах советских спецслужб значительно перевешивал факт ее еврейского происхождения. Это фатальное обстоятельство быстро осознал мой отец, его же через всю свою жизнь пронес и я. Не знаю сколько килограммов объяснительных записок написали мы с ним при заполнении разного рода анкет. И не оттуда ли развилась моя неукротимая тяга к писательству? К сожалению, не очень поддержанная соответствующими музами…

И совсем уж я развеселился, когда эти же сакраментальные лондонские обстоятельства вдруг напомнили о себе здесь, в Торонто, во время иммиграционных слушаний на Фронт-стрит. «А как посмотрит на это британская Фемида? А вдруг она (моя матушка), подданная Ее величества, а мы ее (мою матушку) в канадки записать собрались?» И судьи поспешно разбежались, договорившись встретиться через три месяца. Слава Богу, обошлось. Не нашли концов в славном Альбионе…

Моя жена, когда я читаю ей свои теперешние сочинения, обычно долго молчит, а потом скорбно заявляет о полном непонимании моего юмора…

В ответ я говорю, что мне стало понятно это в тот же момент, когда сделал ей предложение руки и сердца и она согласилась. «А как же цветы, стихи, и все такое прочее?» – уже несколько нервно спрашивает жена. «Неудачная шутка», - отвечаю, и невольно улыбаюсь. «Твоя шутка зашла слишком далеко, дорогой мой», - улыбается жена. И становится ясно, что только истинное чувство юмора позволяет ей идти рука об руку со Скорпионом по неровной дороге жизни.

Всю эту исповедь можно было бы написать гораздо короче. Ну хотя бы так:

Родился, рос, дружил, учился,
Служил, вступил, схватил, лечился.
Ходил, искал, нашел, женился,
Шустрил, халтурил, разводился.
Гулял, менял, запил, судился,
Держал, дрожал, писал, пробился.
Крутил, крутился, защитился,
Попал, пропал…угомонился.

Что-нибудь в этом духе, потому что это не про меня, а про одного моего приятеля, оставшегося «там».

А я с тех пор, как обосновался в Канаде, напротив, непрерывно ищу применения своей нерастраченной кипучей энергии. При этом уже довольно скоро выяснилось, что должных трудовых навыков, необходимых для сносного существования в здешних условиях, у меня нет, а мои скромные таланты имеют хорошие шансы остаться невостребованными. Что ж, счастье не бывает полным… К тому же, успешное начало изучения канадского варианта английского языка вдруг, само по себе, резко затормозилось на глагольных временах и на нестандартных глаголах. Английский язык лукаво показал мне язык, и я понял, что с таким языком как у меня, я могу лишь наклеивать марки…

Но это полбеды. Как-то сразу я вдруг почувствовал, что и русский мой уж не тот… И я … стал писать стихи. Что может быть проще? Русский поэт в изгнании. Как водится среди русских поэтов. Звезда андеграунда. Звучит неплохо. И хотя это вовсе не мое дело, но кто из наших в Канаде занимается своим делом?

И вот я уже поэт. Стучит машинка «Оливетти»:

В парке, возле урны, с девой я сижу,
Просто, но культурно, время провожу.
Говорю я: «Дева!», глядя на кусты,
«Сбегаем налево? Если дева ты…».
Отвечает дева: «Тоже мне Адам!
Я тебе не Ева, честь я не отдам.
Дева я, не дева – это не вопрос.
Наше дело левое, но секс в цене возрос».
В парке, возле урны, я один сижу,
Очень некультурно время провожу…

Н-да-а! Что-то совсем не так. А может что-то историческое? Сейчас модно оглядываться на историю, с позиций сегодняшнего результата:

Королева провожала каравеллу,
Увозившую куда-то короля.
Полдвора плясали тарантеллу,
Короля и королеву веселя.
Каравелла птицей упорхнула,
Прихватив с собою полдвора,
Королева десять раз вздохнула,
А народ вовсю кричал: «Ура!»
И потом, уже в халате, без короны,
На тарелках голубого хрусталя,
Королева ночью ела макароны
И под соусом фламандским трюфеля.

Однако чем толще становилась пачка листков с рифмованными строчками, тем больше я убеждался в недостижимости прижизненной славы. Пушкин и Лермонтов презрительно улыбались мне с книжной полки…Даже Константин Бальмонт иронично кривил губы. И этот туда же! Ты бы, Костя, не возникал…

Разочаровавшись в поэзии, я ненадолго затих и опять стал думать. В чем дело? Если моя рука так упрямо и привычно тянется к перу, а бумаги здесь предостаточно, то почему бы мне не стать русским писателем в изгнании, легко и просто перейдя на прозу? Чем я хуже Льва Толстого, Ивана Бунина или разных там Леонидов Андреевых? Я тоже могу написать свою «Муму» или «Ваньку Жукова». Подумаешь, - «Здравствуй, дедушка, Константин Макарыч! Пишу тебе из Торонто…» Не боги горшки обжигают!

Да и не знаем мы никогда что в нас заложено и только ждет своего часа…

Например, знал я в Москве одного замечательного юриста, который нашел себя, став директором крематория в Донском монастыре. Знал я парикмахера, ставшего директором банка. Он виртуозно, с тысячей непередаваемых оттенков, умел говорить несколько коротких фраз. «Это любопытно!» Он никогда не говорил «интересно», только «любопытно». Но как говорил! И вот такой взлет к вершине карьеры…

Все! Решено! Буду творить прозу. Ликуйте, русскоязычные канадцы, вы становитесь свидетелями последнего в этом веке взлета истинно русской литературы… И я начал писать: «Если ты родился в Конотопе, вырос в Харькове, а теперь живешь в Торонто, то это наверняка означает, что ты еврей. Но это еще ни о чем не говорит…» Подумал, и изменил конец фразы на «ни за што не говорит».

«Голубчик! А почему мы все время говорите «прохфессор»? –совершенно некстати вспомнил я известного филолога Самарина. – У вас же чудесно получается «фост»!

Нет, похоже, что писатель – это для меня тоже типичное «не то». Так или иначе, но я все же нашел свое место в канадской жизни. Где-то через полгода. На мебельной фабрике. И знаете, получилось совсем неплохо. Не зря же я был лучшим учеником кружка «Умелые руки» при Харьковском дворце пионеров…

Знакомство

- Вы ко мне? – поднимает брови работница ментальной клиники в госпитале Торонто.- Такая здоровая? Ваше имя?

Я не удивляюсь. Докторов тоже вводит в заблуждение мой здоровый вид. Лишь потом они разводят руками, ссылаясь на тайны нервной системы. Однако директор этой клиники, доктор К., разобрался сразу: «Меня не обманет ваша веселость. Резкий выброс адреналина вызывает депрессию и нервное истощение. Ваш отчим испортил вам нервную систему в детстве. Сейчас, когда идет иммиграционный процесс вашей мамы, все обострилось. Наш консультант Ева поможет вам».

И вот я у Евы. Ей под 60, но она в прозрачной блузке и в мини-юбке, обнажающей тонкие ноги в черных колготках.

- Меня зовут Людмила, - представляюсь.

- Как? Это слишком трудно для меня…

- Можно Мила или Люда.

- Нет-нет, Мыла – это я не запомню.

- Мой отчим называл меня Люсей, с тех пор я ненавижу это имя.

- Луси, садись.

Она указывает на стул. Над ним этажерка с фигурками вуду для занятий черной магией и единственной книжкой – «Пособие по сексу».

- Луси, тебе нравится доктор К.?

Оглядев меня, добавляет:

- Ты толстая. Много ешь?

Да, она права, я полнею в последнее время, от антидепрессантов.

- Луси, у тебя плохо работает щитовидка. Выбрось свои лекарства…

- Но без болеутоляющих я бы не смогла к вам прийти. Доктор М. из Центрального госпиталя прописал мне их…

Лицо Евы становится восторженным.

- Ты знаешь доктора М.? Он написал тебе заключение? Я работала с ним, он такой мускулистый! Каждый раз когда я его вижу – ах!.. (Ева краснеет, ей, видимо, становится жарко от воспоминаний и она расстегивает верхнюю пуговицу блузки).

- Луси, обещай мне принести его заключение? Ты все еще встречаешься с ним? Ну что ты молчишь? Откровенность – основа терапии.

Я молчу.

-Луси, твое домашнее задание – вести дневник. Записывай все, что думаешь. Что ты делала вчера вечером?

- Смотрела по телевизору концерт трех теноров.

- И я!

-Я была на их концерте в Торонто, разорилась на 180 долларов, сидела на балконе…

- И я! Но я сидела перед сценой.

(Газеты сообщали, что там сидела элита, билет стоил три тысячи долларов).

- Я восхищаюсь Доминго, это мой кумир, очень бы хотела встретиться с ним лично.

- Возьми меня с собой! – восклицает терапевт. – Я тоже хочу стать близкой с ним! Он такой горячий!

- Но я не об этом…Я люблю оперу, жила в Италии…

- И я! О, эти итальянские мужчины… А ты, Луси, любишь итальянцев?

- Я еще была в Испании…

- О, эти испанцы! Они тебе нравятся?

- Доминго испанец, он божественный. Он вдохновлял меня, когда я выступала на сцене…

- Испанские мужики – обрубки и нахалы.

- Доктор говорил о группе поддержки в госпитале и обещал ввести меня в нее, - возвращаю я собеседницу к «серым будням».

- Луси, а ты владеешь испанским?

- Я говорю на трех языках, но не на испанском.

- Ты должна его выучить. У нас есть группа только для аргентинцев.

- Нельзя ли мне ускорить встречу с доктором? Что-то мне плохо…

- А зачем? Я сама все выясню у него.

Ева исчезает минут на 20. Скучая, я оглядываю стены. В рамке сертификат «Социальный работник». Значит она не медик, а дает советы о лекарствах…

Заглядываю в пособие по сексу. Век живи – век учись. Теперь я знаю для чего существуют психиатрические кушетки. А передо мной, между прочим, у Евы побывал мужчина. Вышел с блаженной улыбкой и расстегнутой рубашкой…

Ева вернулась повеселевшей, растрепанные кудри прилипли к раскрасневшемуся лицу.

- Доктор сказал, что он будет просто счастлив видеть тебя в четверг.

Встреча вторая

Я не рискую зайти к Еве в одиночку, зову с собой маму. Рассказываю ей о современной терапии и мы смеемся. Объясняю Еве, что мама – моя единственная поддержка.

- Люси, на чем вы смеялись? – спрашивает Ева.

- Неважно,- отмахиваюсь.

- Над чем смеялась Ваша дочь? – обращается консультант к маме. – Вы принесли ее дневник? Я могу на вас положиться, что вы будете следить за Луси, выводить ее ежедневно на прогулку?

(Да что я, собака что ли?)

- Вы считаете меня сумасшедшей? – интересуюсь.

- Луси, вы пациент ментальной клиники! Значит ментально больны!

- Я могу заглянуть в мое досье? Я знаю, что имею на это право.

Ева прячет папку.

- Доктор К. мне много о вас, Луси, рассказал. Неофициально.

Ева опускает глаза, хихикает, проводит пальцем по губам, затем оглаживает свой бюст и впивается взглядом в мой.

- Какая красивая брошь!

Она внезапно соскакивает и касается моей груди. Я вздрагиваю, мама считает своим долгом вмешаться.

- Людмила вчера была на пасхальном ужине, с праздником вас, Ева!

- Как, уже Пасха? – удивляется католичка. – И долго вы пили, гуляли?

- Кто «мы»?

- Ну ты с твоим парнем. Расскажи мне все до мелочей, коли не записала в дневник.

- Ели за столом.

- А под столом? – вкрадчиво шепчет Ева. – Я же знаю жизнь…

- А еще мы на днях смотрели «Титаник», - охлаждает ее пыл мама.

- С любовником?

- С каким? - теряюсь.

- А у тебя их несколько?

- Я не люблю гулянок.

- И я… Я тоже смотрела «Титаник». Мой муж уснул. Ах, этот Леонардо ди Каприо такой!..

Интересно, как можно заснуть, наблюдая трагедию тысяч людей? – думаю. А Еве говорю:

- Какие любовники? Я еле досидела на обеде и даже не смогла спеть, от болей…

- Что он сделал тебе? Он битюк? Ну твой парень, или муж.

- Я вдова и на инвалидности.

- Ты была замужем?

- Он умер, мой муж.

- Так ты вдова? А что с любовниками?

Жаль, что глупость не причиняет боли глупцу, говорил мой муж. Теряя самообладание, я замечаю:

- Да у меня их тьма. Один женатый.

Ева в восторге: процесс пошел!

- А кто он, этот женатый? Сколько лет? Национальность?

- Итальянец, из Сицилии, - вспоминаю я ее любовь к итальянцам.

- Кем он работает? Ты встречалась с ним сегодня? Поэтому ты смеялась? – настораживается Ева.

Значит доктор К. женатый и итальянец, - догадываюсь. Она ревнует. Она просто в ярости…

- Можешь не отвечать. Я сама спрошу у Эдди, эээ…у доктора К.,- говорит Ева. Чувствуя, что мне открылась ее тайна, переводит разговор на другую тему:

- Луси, ты бывала в Аргентине? Знаешь о Еве Перон? Умница, использовала мужчин, чтобы сделать карьеру. Запад ее не понял, а мы ее так любим. При Перонах жили замечательно…

Я вспоминаю процесс Эйхмана и то, что Перон предложил убежище нацистам. Он дружил с Муссолини и Франко. Еву в Европе забросали яйцами, армия называла ее шлюхой, она била ножом в спину тех, кто помогал ей идти наверх, и безжалостно уничтожала диссидентов.

- Мы из Израиля, - пресекает речь Евы моя мама.

- Луси, мне не нравится твоя мама. Сколько ей лет? Она ужасно выглядит. Веди ее к врачам.

- У меня нет статуса и медицинской страховки, - объясняет ей мама.

- Луси, какая ты счастливая, у тебя есть ОХИП, позаботься о своей маме.

- Как я могу хорошо выглядеть, если дочери уже пять лет плохо и мы живем в стрессе и сидим на консервах фуд-банка, - срывается мама.

- А вы заметили какая красавица моя дочь? – Ева указывает на фото красавицы с надписью «Модель Аргентины». А вот и я с мужем в сексапильной позе! – показывает Ева другой снимок.

Мама плачет.

- Вы видите, Луси? – торжествует терапевт. – Ее здоровье на пределе.