почти документальная история

Нина остановилась перед красивой, обитой черной кожей дверью и пыталась унять дрожь во всем теле. Ей казалось, что сердце выскочит из груди: так оно колотилось. В ушах стоял гул, перемежаемый равномерными и глухими ударами. Во рту было сухо и горько. «Что же это я? - лихорадочно думала она. - Надо позвонить». Рука уже потянулась к кнопке звонка и...остановилась. «Нет, не могу, постою еще немного, - решила она. Что ее ждет за этой дверью, вернее - кто? Все-таки прошло 10 лет...

Она была тогда еще маленькой, четырехлетней. Но детская память сохранила счастливые минуты общения с родным и таким дорогим человеком - отцом. Она помнит, как гордо восседала на шее папы, свесив ножки на его грудь. Вокруг было много нарядных и улыбающихся людей, гремела музыка, развевались флаги, пестрели бумажные цветы. Вот уже образовался круг, и люди пустились в пляс. Папа тоже не удержался и стал приплясывать, не спуская дочь на землю. С ним здоровались, шутили, подзадоривая его. Кто-то протянул Нине большой малиновый воздушный шар: «На, держи!». Домой возвращались довольные и счастливые.

Мама уже была дома, и Нина бросилась к ней, торопясь поделиться радостью: «А мне тетя подарила шарик. Посмотри, какой он красивый! Ой, как было хорошо!» И, переполненная впечатлениями, она умчалась, подбрасывая шар к потолку.

А вечером пришли гости. Дяди и тети, празднично одетые и оживленные, очень много смеялись, подтрунивали друг над другом, то и дело обращались к Ниночке и задавали ей неинтересные вопросы. Она отвечала невпопад, и это их ужасно веселило. А потом началось застолье. Папин друг, никогда не унывающий дядя Саша, произнес первый тост. Все чокались, смеялись и говорили, говорили и говорили... Кто-то затянул песню, и все подхватили. Лучше всех пела мама. Ее чистый и звонкий голос выделялся в хоре голосов. Принесли гитару, и мама, аккомпанируя себе, спела несколько песен. Все хлопали, восхищались и говорили: «Ну и повезло тебе, Коля, такую жену отхватил: и певунья, и плясунья, и хозяйка на загляденье». Папа смущенно улыбался: «Да ладно вам». И было видно, что он очень доволен.

Нину отправили спать. И она засыпала с мыслью, что у нее самые красивые, добрые и хорошие родители.

И еще одна картина часто всплывала в ее памяти.

Мама, опухшая от слез, прижималась к папе и, всхлипывая, причитала: «Ну, как же мы без тебя?» Папа обнимал и целовал их обеих и повторял: «Берегите себя. Ниночка, будь умницей, слушайся маму, помогай ей. Я скоро вернусь...»

И стало холодно, голодно, тоскливо. Мама уходила с утра на работу и возвращалась очень поздно, уставшая, молчаливая, грустная. Веселела только, когда получала письма-треугольники от папы. В такие дни она смеялась, шутила, тормошила дочку и даже пыталась петь. А письма приходили очень редко, а скоро и совсем перестали приходить. И мама напрасно ждала их, ждала каждый день.

В 7 лет Нина пошла в первый класс. Провожала и встречала ее из школы бабушка Клава, мамина мама. Когда началась война, бабушка перебралась к дочери в Москву, так как ее сыновья, дяди Ниночки, воевали, а дедушка умер давно.

Ниночке с бабушкой было уютно и интересно. Говорила бабушка слегка нараспев, пересыпала речь шутками - прибаутками, поговорками. Она заботилась о внучке, но ненавязчиво, незаметно. И Нина была всегда уверена, что все она делает по своему желанию: одевается потеплей, ложится спать пораньше, помогает маме и бабушке по дому.

Время шло. Закончилась война. Возвратились с фронта отцы некоторых Ниночкиных подруг. Вернулся домой и дядя Петя. Бабушка, счастливая, не могла наглядеться на сына, она смеялась и плакала, приговаривала: «Бог даст, и Витя вернется домой». Мама смотрела на бабушку с жалостью и тревогой. Еще в начале войны бабушка получила похоронную на Витю, но не поверила. И все время ждала его.

А папа Ниночки не вернулся. Мама его уже не ждала и попросила Нину не спрашивать о нем никогда.

Мамочка, красивая, умная и добрая мамочка, очень много работала и на основной работе в конструкторском бюро, и дома после работы: кому-то делала чертежи, кому-то печатала, кому-то шила платья.

Бабушка с сыном уехала к себе в Кемерово, где до войны дядя Петя работал механиком на заводе.

Нина с мамой остались вдвоем. Мама работала, а Нина училась в школе. Так и жили. Мама и дочка. Жили дружно, заботясь друг о друге. Они делали все сообща, обсуждали предстоящие дела, планировали и решали, что нужно купить в первую очередь, копили деньги на отпуск. Вечерами, когда мама печатала, чертила или шила, Нина занималась домашними делами: варила, стирала, наводила чистоту в квартире. Зато по воскресеньям они выбирались за город, на природу, ходили на всевозможные выставки, в музеи и картинные галереи, в кино, на концерты и спектакли. Им было хорошо вдвоем. Конечно, у Нины были подружки, но она встречалась с ними, когда мама была на работе. Если же у мамы выпадало свободное время, Нина старалась быть с ней. Они обе были почти одного роста - тридцатичетырехлетняя мама и четырнадцатилетняя дочь. На маму часто заглядывались мужчины. Еще бы. Она была по-девичьи стройной, подтянутой. Ее густые русые волосы обрамляли живое, подвижное лицо. Красивы были широко раскрытые голубые глаза, опушенные длинными загнутыми ресницами. Когда она улыбалась, на левой щеке появлялась трогательная ямочка. И в такие минуты она была просто очаровательна. Выглядела она моложе своих лет, и многие думали, что Ниночка - ее младшая сестренка.

Нина гордилась своей мамой, и ей было приятно ловить восхищенные взгляды прохожих. Себя же Нина считала довольно заурядной: длинноногая, тощая, неловкая. Правда, от мамы она унаследовала густые пышные волосы, пухлые губы и матовый цвет лица. А вот глаза у нее были папины - серые, миндалевидные, широко расставленные. И волосы были каштанового цвета, как у папы.

Мысли ее прервал громкий топот: кто-то вприпрыжку сбегал по лестнице. Нина решительно надавила на кнопку звонка. Послышались легкие детские шаги, и дверь отворилась. На пороге стояла пухленькая сероглазая девочка лет 6 - 7 в голубом пышном платьице и с большим голубым бантом на вьющихся волосах.

Девочка вопросительно смотрела на Нину: «Вам кого?» И в ту же минуту в коридоре появилась полная женщина в длинном розовом атласном халате и крикнула: «Коля! К тебе пришли».

Из глубины квартиры в ярко освещенный коридор вышел папа. Нина его едва узнала: он не был таким высоким, каким она его запомнила, каштановые волосы поредели, а кое-где проглядывала седина. Знакомыми были только широко расставленные серые глаза.

«А, Нина, здравствуй! - обыденно, как будто не было этих долгих 10 лет разлуки, сказал папа. - А ты уже совсем большая». Он слегка полуобнял ее и продолжал скороговоркой: «Знакомься, это Аллочка, а это Евгения Николаевна. Да что же мы стоим здесь? Давай пройдем в комнату, в ногах, как говорится, правды нет. Как добралась?»

Нина заметила, что папа чувствует себя неловко, как будто он чего-то боится: слишком суетлив и многословен. Он говорил что-то еще, но Нина не слышала его, она увидела прямо от двери у широкой стены блестящее пианино. Оно было освещено ярким солнечным светом, светло-коричневое, с желтыми педалями. Крышка была поднята, и клавиши, белые и черные, завораживали Нину.

Как страстно, еще с малых лет, она хотела научиться играть на пианино! Она могла часами слушать фортепьянную музыку. Как она завидовала подружке Марине, у которой было пианино, но не было желания играть на нем! Если бы у нее было пианино?! Но денег на покупку инструмента у них не было, а без него какая учеба... Нина даже не заикалась о своей мечте, знала, что для ее осуществления мама лишила бы себя выходных и праздников.

Евгения Николаевна пошла готовить чай, а Нина все не могла оторвать взгляда от пианино.

«Аллочка, солнышко, сыграй для Нины что-нибудь», - сказал папа, легонько подталкивая дочку к инструменту. Услышав голос папы, Нина опомнилась, пришла в себя и осмотрела комнату. Это была просторная гостиная, обставленная красивой и дорогой мебелью: бархатный диван, 2 кресла, журнальный столик. Все светло-коричневое, полированное, роскошное.

Аллочка подошла к инструменту, села на вертящийся стул, оправила платье и, посмотрев на ноты, нашла нужную клавишу, стала играть. Играла неуверенно, то и дело спотыкаясь на каждой ноте, не выдерживая ни длительности нот, ни пауз, ни такта произведения.

В дверях появилась улыбающаяся Евгения Николаевна. Аллочка, надув губки, чувствуя, что сыграла плохо, расстроенная, заявила: «Не хочу заниматься, не хочу играть, не буду. Не нужно мне ваше пианино!»

«Да нет же, Аллочка, ты играла хорошо. Вот и Нина скажет тебе то же самое. Правда, Нина?» Нина молчала, так как врать не умела, а сказать правду язык не поворачивался.

Евгения Николаевна в упор глядела на нее, ожидая поддержки.

И тут Нина поймала взгляд папы. Он смотрел на Аллу с обожанием, с такой нежностью и любовью, что Нине стало не по себе от охватившего чувства ревности и обиды. Горький комок подступил к горлу, закружилась голова, потемнело в глазах. Ей казалось, что она сейчас упадет.

«Ну, почему, почему он так любит Аллочку, я ведь тоже его дочь? Почему ей все, а мне ничего? У Аллочки есть пианино, оно ей не нужно, она не хочет на нем играть. А я? А мне? Ну, почему он даже ни разу не назвал меня дочкой, не обнял, не поцеловал? Смотрел на меня, как на чужую?» И, сдерживая подступившие слезы, Нина опрометью бросилась к двери, даже не попрощавшись.

Папа что-то кричал ей вдогонку, но Нине было все равно. Она твердо решила для себя, что никогда в жизни она не переступит порога его квартиры. Никогда! У нее нет больше папы. И напрасно мама посоветовала ей сходить к нему, когда узнала, что он уже год живет в Москве.

Мама предварительно договорилась с ним, что Нина придет в воскресенье к нему в гости. Вот и сходила.

Побродив по городу, чтобы убить время и успокоиться, Нина к вечеру пришла домой. Мамочка только пристально посмотрела на дочь, все поняла, ни о чем не спросила и никогда больше не заговаривала с Ниной об этом визите.

Прошло еще несколько лет. Нина успела окончить школу и институт, выйти замуж и родить дочь, когда однажды в квартире раздался неожиданный телефонный звонок.

Женский голос попросил позвать к телефону Нину. « Да, я Вас слушаю».

«Нина, здравствуйте! Это Алла. Я уже знаю, что Вы - моя старшая сестра по папе. Извините, но папа тяжело болен: у него рак легкого в последней стадии. Он лежит в госпитале. Я знаю, что он очень хотел бы увидеть Вас и проститься с Вами. Он часто в бреду называет Ваше имя. Нина, пожалуйста, съездите к нему: ему очень плохо. Я знаю, что он очень виноват перед Вами, но ведь он - Ваш отец». И Алла назвала адрес госпиталя.

Нина вспомнила последнюю встречу с ним и ту боль, которая не отпускала ее долгие годы, ту горькую обиду, с которой прожила всю жизнь. И снова стало трудно дышать, застучало в висках. Нет, она не может простить ему ту обиду, не может забыть того, что случилось, не может простить предательства родного отца. В госпиталь она не пошла.

Еще тогда, после встречи с отцом, она поставила перед собой цель: доказать себе и ему, что обойдется без его помощи и поддержки, добьется всего в жизни сама.

Нина с отличием окончила школу и институт, пошла на работу. И, будучи взрослой, на заработанные деньги купила пианино и стала по вечерам учиться играть на нем. Конечно, время было упущено, пальцы плохо слушались, приходилось подолгу делать упражнения, чтобы разработать их. И все-таки она научилась играть, и не просто так, а по-настоящему хорошо. Учительница музыки поражалась упорству, одержимости и преданности музыке этой уже взрослой женщины. Нина с удовольствием играла произведения Моцарта, Бетховена, Чайковского и других композиторов.

Алла снова позвонила через несколько дней и сказала: «Папа умер. Похороны завтра, в 12 часов. Адрес Вы знаете».

На похороны Нина шла с тяжелым сердцем...

Сила рекламы

Я ЗА ЛЮБОВЬ МОЛЮСЬ

Б. К.

Р.Ю.

Мы так не договаривались 

Сколько здесь написано строк
Прошлым годам на зависть,
Морем огней не мани, Нью-Йорк,
Так мы не договаривались!

* * *

Нас каждого таможенники рьяно
Проверили, да не смогли сберечь -
Мы вывезли с России, как тальянку,
Есенинскую ласковую речь!

Приветствую тебя, многоречивый,
Открытый всем американский дом;
В нем обживаемся мы, пусть неторопливо,
Стихом - сначала, песнями - потом.

Иных созвездий в США культура,
Но мы не бедным родственником здесь,
И Пушкина великого скульптура
Ошеломит Нью-Йорк огромный весь!

А в час, когда поэзия сквозь тучи
Прольется солнцем, в гости к нам спеша -
Под сенью новых сладостных созвучий
Нетленностью наполнится душа.

ЕСЛИ И В АМЕРИКЕ ПОЕТСЯ

На главную страницу