|
Алексей Дмитриев (Брюссель, Бельгия)
Когда я пришел в курилку, плюхнулся в кресло и закурил вонючую сигару, поначалу никто на меня и внимания не обратил: шел важный разговор о судьбе Мишеля – нашего нового товарища по борьбе с расстройствами психики… Мишель, мужчина примерно моего возраста с огромной гривой седых волос и покорным взглядом не выцветших с годами голубых глаз, сидел на центральном месте, будто подсудимый во время судилища… Самое интересное я пропустил, но, судя по репликам соседей, ситуация была критической… - Уж лучше бы ты лежал, как алкаш… - авторитетно заявил Пьер, специально приехавший в Брюссель из Парижа в нашу клинику лечиться от двадцатилетнего запоя. – Я тут уже в пятый раз лечусь и могу сказать, что как-то после трехнедельного курса даже был в завязке… - Сколько? - поинтересовалась Карин. Если бы она была негритянкой, то напоминала бы черный квадрат Малевича, но, будучи белой, она была белым квадратом, усилиями сверхлюдей засунутым в розовый пеньюар, который слезливо трещал напряженным со всех сторон нейлоном… В этом треске, прислушавшись, можно было даже услышать слова: « Говорили тебе, дуре, родители – покупать все на вырост… Говорили? А ты что? Уже много лет терзаешь мою плоть, я ж был рассчитан на маленький треугольник, а не на огромный квадрат… Пропади ты пропадом – хотя, я скорее всего, раньше пропаду…». - Да, сколько? – повторили за Карин все присутствующие. - Ну… - начал считать на пальцах Пьер… - Раз… Два… Хм… Сколько? А мы пиво считаем? - Нет, конечно… - ответил Питер – коренной лондонец, похожий на свинью, которую сняли с вертела часа за два до готовности: то ли пожалели, то ли по каким-то признакам сочли несъедобной… Питер был весь розово-красный, покрытый рыжеватой шерсткой по блестящей лысине и тройному подбородку, с огромным животом и маленькими глазками, которые постоянно мигали, будто в них попал дым от жертвенного свиного костра. - Кто ж пиво считает? Это почти безалкогольный напиток… - Да… - согласился Пьер. – И я так думаю – так что, и считать его нечего… Он загнул третий палец, четвертый… - А вино мы считаем? - Считаем… - ответила первая красавица нашего отделения Анн, женщина лет тридцати пяти, со вздернутым носиком, кокетливым взглядом, иронично-зовущей улыбкой и фигурой, которую мой приятель Оливье называл «фигурой для особого назначения». - Это кто ж вино считает? – вдруг не согласился Пьер. - Я… - ответила Карин. – Я с него начинала: сначала одна бутылка в день, потом – две, потом – три… - Вот-вот… - подтвердила Анн. – Потом четыре, потом – пять… Но – только – розовое, от него не пьянеешь… - А я никогда даже до трех не доходил, - признался стыдливо Кристиан, бывший инженер-статистик в каком-то солидном министерстве…
* * * … Вообще, у нас тут хвастаться своими чинами, профессиями и регалиями было не принято – все потом становилось и так ясно из разговоров, но вскользь как-то, без акцентов на собственной значимости в обыденной жизни. Но буквально в первый вечер, все в той же курилке, я – и чего, сам не знаю – заявил, что статистика – это чистое жульничество и разбазаривание народных денег на всякие липовые опросы… - Да я сам вам сейчас, прямо тут, такие данные опросов напишу – любо-дорого, - харахорился я. – Тут большого ума не надо, а только знание цифр от одного до ста. Ну, и начальные знания арифметики – чтобы вместо 100 не получился при сложении 131 процент опрошенных…. - Ну, не совсем это так… - робко заблеял Кристиан. - Не совсем… Опросы все же отражают объективную реальность, особенно в экономике, в которой нет опросов… - А ты откуда знаешь? - Так я до пенсии… Тайное стало явным, у меня забурчало в животе, и я сказал важно, но не без неловкости: - Да кто ж говорит про экономическую статистику? Или эту… статистическую экономику? Она у нас на высоте, как нигде… Я ж про опросы… - Спасибо… - отозвался Кристиан. – Спасибо за высокую оценку нашего скромного труда… А что до опросов, я и сам им не очень верю… Ну, про неверие в опросы он явно врал – по глазам видно было, что верил… Но как Петр в свое время отрекся от Христа, так и Кристиан решил отречься от опросов: тяга к разделению суждений масс присуща почти всем людям, особенно мягким и безконфликтным…
* * * - Как? – удивились все. – Ты что? Не пил больше двух бутылок вина? Так что ж ты сюда пришел? - Жена заставила… - Жена? – удивился Ги, нос которого даже после двух недельного пребывания в клинике светился в темноте, как некогда причисленный к семи чудесам света Александрийский маяк. – Не понимаю, как может жена заставить… Какие аргументы она приводила?
Кристиан и Ги были ровесникам – обоим недавно стукнуло по 58 лет. Но если у Ги не было ни одного седого волоса в его хипповой прическе, да и выглядел он лет на 45, то Кристиан был сед, осанист, высок и производил впечатление древнего старца, у которого кто-то из злых людей спер клюку и молитвенник…
- Аргументов было много, но главное – что я пью в нашем подвале, в одиночестве… А где мне еще пить? Я там так все хорошо устроил: ложную стенку из досок сколотил, за ней – ящиков 10 вина… Никто не видит… - Так и так никто не видит – я один в подвал раньше ходил… - А теперь? - А теперь внучка подросла, Как-то раз спустилась туда, вернулась и спрашивает у бабушки, то есть моей жены: «А почему у нас весь подвал каменный, а одна стенка – деревянная?». - Хорошая девочка. Внимательная… - согласилась Жоржет, учительница начальных классов. – Как и мои ученики: сразу замечали, что уже с утра меня ноги не держат… Но я, как только им объяснила, что ноги у меня больные, сразу успокоились. - А запах? Как с запахом справлялась? – поинтересовался кто-то из мужчин. - А… - махнула рукой Жоржет. – Это вам, мужикам трудно – а нам, женщинам, легко: налила на себя духов, так даже комары подбираются не ближе трех метров, не то что ученики… - Хорошая идея, - заметил, входя в курилку, Ксавье. - Ну, мужчины могут душиться одеколоном – от него комары сразу дохнут, да и ученики со стульев падают… Он заметил меня и тут же плюхнулся на соседнее кресло. - Алексей, обратился он ко мне, – а это правда, что русские одеколон пьют? - Ну… - задумчиво ответил я, – когда ничего другого под рукой нет, – пьют… Но только в Сибири и в строго в медицинских целях… - Это в каких? - От комаров – там их очень много… - А… А в Москве? - Там не пьют! – робко сказал Мишель. Возникла удивленная пауза. - Я там был год назад, на симпозиуме… - заторопился Мишель, слегка заикаясь. – И скажу, что Москва – европейский город мирового значения. Там не только одеколон не пьют – там им даже и не душатся… - А чем же тогда? - Я так и не понял, но русские это называют «парфюм»! - Переведи, Алексей, - попосил Кставье. – Ты у нас тут один грамотный… - Здравствуйтье… - вдруг довольно чисто сказал Ги. – До свидания. - Пью. Да, буду! – вступила Анн. - Что они говорят? – заволновались все. Ну, я перевел. - Все ясно, тоже мне новость… Конечно, Анн пьет и всегда пить будет – у нее на лбу написано… И с Ги тоже все ясно: как зайдет куда, он – «Здравствуйтье», а ему c порога – «До свидания»… Еще бы… При его угрюмой внешности… Нет, ты, Алексей, про парфюм переведи… - А чего тут переводить? – удивился я. – И так все ясно, парфюм – это, по-нашему, по-французски – парфан… - А… - облегченно выдыхнули все… - Духи, значит… А почему тогда парфюм, а не парфан? Я думал, чтобы такое ответить – посолиднее, но меня выручил заток современной Москвы – Мишель. - Они так всё называют… Те слова – не теми словами… - А зачем? – удивился Кристиан. – Вот – статистика: наука точная. У нас – все понятно, все своими именами… Цифрами… И… - Да погоди ты со своей статистикой… - перебил его Ксавье. – Мишель, почему они всё не так называют? - Из-за конспирации, - ответил Мишель. – У них же там Путин… Слежка… Все всего бояться, и главное – демократии, потому что в ней и есть главная диктатура… Воцарилась пауза. - И… - шепотом продолжил Мишель, – там, в Москве, на одного простого жителя – два агента спецслужб… - Уже два? – удивился я. – В мое время было только один и две десятых… - Нет… - горестно качнул головой Мишель. – Теперь агентов стало намного больше… - Это как это – и две десятые? – удивилась Жоржет. – Разве такое может быть? - В статистике, - заметил Кристиан. - У нас сплошь везде эти десятые, и даже сотые и тысячные есть… - Да я не о статистике… - отмахнулась Жоржет. – Я об агентах… Все разом поглядели на меня. - А что? – развел я руками. – Все очень просто. Время было тяжелое, Перестройка… Кадров не хватало – вот и рвались агенты на части… - А теперь вот – два целых человека, без десятых… Прогресс! – заметил Ги. - Конечно, - кивнул Кристиан. – У них экономика поднимается… - Точно, - подтвердил Питер. – Как бы они со слабой экономикой могли «Челси» купить? А? Нам бы всей нашей английской экономики на это не хватило… И начались разговоры о России: как понял, знающих было мало, зато желанием высказаться пылали все…
* * * Надо сказать, что уже давно я заметил в Бельгии не то что патологический, но какой-то странный, чуть истеричный интерес к России. Каждый мой новый коренной бельгийский знакомый сразу начинал объяснять, что Россия – огромная страна, там пьют водку, играют на балалайке, и правители постоянно борются за право нажатие красной кнопки, ибо это у них, русских правителей, что-то типа национального вида спорта… И – что интересно – буквально каждый мой новый знакомый сообщал мне такие пикантные детали о жизни в моей стране, в которой я протянул свой срок в целых 34 года,– что я только диву давался своей близорукости и необразованности: ну, как же я, живя в Москве, мог не знать всего этого?! В один из первых моих визитов в дом к коренному бельгийцу, куда меня привели однозначно лишь для того, чтобы показать экзотическую диковинку, хозяин вынул из заморозки бутылку водки, рюмки, покрытые инеем, плеснул по ним проклятое, но такое горячительное зелье и сказал мне, подмигивая, что-то… Французского я тогда еще не знал, а потому переводил мне приятель: мой ровесник, родившейся в Бельгии от папы – русского разведчика Генштаба и простой чешки, которая тоже была коллегой папы – то есть, разведчицей… Познакомились они в Шанхае, посокрушались. О том, что разведывать больше не у кого и не для кого, и любовная волна, захлестнувшая их, по каким-то еще не вполне забытым каналам вынесла их в Брюссель, где и родились их дети… Но я отвлекся – впрочем, как обойти личности, которые формируют действительность? Как обойти вниманием эти странные и тайные потоки, которые носят людей по странам, чтобы потом, на досуге, стать мирными историями прабабушек и прадедушек, больше похожими на сказки, чем на бывшую некогда реальность?
- Он
просит, чтобы ты не пил по русскому обычаю… - смущенно перевел друг и дополнил,
уже от себя: Я начал судорожно вспоминать обо всех своих привычках – даже наиболее нехороших, скверных и порочных… Но никакого отношения к тестю моего друга они отношения не имели… - А это как, пить по-русски? - О… - засмеялся мой друг, грозя мне пальцем… - Шалунишка-хулиган! Я не обиделся – знал уже, что это было любимое выражение его папы в общении с сыновьями перед еженедельной пятничной поркой. - Шалунишка-хулиган…
Он
что-то сказал тестю, и тот, радуясь возможности поддержать русскоязычную беседу,
тоже начал грозить мне пальцем, повторяя, как заведенный: «Ну, что друга развезло – это ясно: мы у него дома уже изрядно на грудь приняли. Но вот тесть его, такой примерный на вид, чистенький – а квасит, видать, как крокодил. И ведь не скажешь по физиономии… Хорошо, знать, маскируется, подлец – сразу видна старая закваска» - тоскливо думал я. - Алексей… - сказал мой друг. – Не будешь? - Не буду… - пообещал я. – Ради тебя и твоего тестя… Но ты мне скажи, все же, как пить по-русски? Мне просто приятно услышать это из твоих уст. Знаешь, ностальгия – нигде мне выпить по-русски не дают, так хоть услышать… Друг мой, моментально загрустив, перевел мои слова тестю. Тот тоже загрустил. - Он говорит, - сказал друг, – что у русских, кроме водки, есть и еще и ностальгия…. А раз так – можешь пить по-русски… Можешь… Раз с ностальгией – то он тебе отказать не может… - Не буду я пить по-русски. Не буду! – отчаянно зарычал я. – Можете и не просить! Даже с ностальгией… - Да он все понимает… - развел руками друг, глядя на лопочущего что-то тестя. – Он говорит, что рюмок у него еще много, ему не жалко – просто потом осколки противно убирать… Не буду приводить всех деталей этого долгого и вежливого препирательства в духе Чичикова и Манилова, но, в конце концов, я узнал, что такое пить по-русски: выпив рюмку водки швырять ее назад, уж куда попадет, и сразу же требовать новую рюмку… Вечер тогда, как мне помнится, прошел неплохо – тесть моего друга оказался человеком разговорчивым, друг постоянно переводил его речи о мировой экономике и битве в Арденнах, в которой участвовал его двоюродный дядя, и все было бы совсем прекрасно, не смахни я в пылу беседы со стола полную рюмку с водкой… Все это восприняли абсолютно нормально, но с некоторой долей удивления. - Разве русские не сначала пьют, а потом бьют? – удивился тесть. - Сначала, сначала… - утешил я его. – Но это только тогда, когда у них нет ностальгии… Все уважительно закивали, а тесть так обрадовался, что притащил для меня новую рюмку, налил ее и поднял свою, вставая: - За то, что теперь я знаю, как нужно пить по-русски! И не просто по-русски, а с ностальгией!
* * * Беседа моих соседей по курилке продолжалась… И все – о России… Надо сказать, что курилка – большой зал с креслами, стульями и низким столом, уставленным пепельницами – была самым популярным местом в клинике – особенно по вечерам и днем, если на улице погода была неважной или попросту плохой, как это часто бывает в Бельгии… Это в Бельгии я впервые увидел, когда ехал на машине по шоссе, что справа от меня идет дождь, даже не дождь – хлещет ливень, а с другой стороны дороги – все сухо, ни одной капли, и небо отдает пусть и прикрытой облаками, но голубизной… На улице был дворик, похожий на ресторанный: белые зонтики, деревянные столы и кресла, в центре – небольшой фонтан. В первый день, глянув из окна палаты, где мне предстояло провести месяц, я увидел все эти зонтики, фонтан, столики и подумал: неужто к нашей клинике вплотную примыкает кафе? Ну и ну… Потом уже, вспоминая об этих своих мыслях, я понял: либо я так и не перестал быть советским человеком, либо пришел вовремя лечиться, потому что такие вот мысли приходят в голову во время белой горячки или тогда, когда ты, не будучи членом ЦК,– попадаешь в дурдом и во всем ищешь подвох…
|
