|
Исторический очерк
Злата Рапова Наш обозреватель (Москва)
Генрих VIII грустил в пиршественном зале. Вокруг него толпились придворные, играли и пели менестрели, красивые девушки пытались обратить на него свое внимание. Правда, справедливости ради надо заметить, что Генрих в последнее время весьма сильно изменился. Почти ничего не осталось в нем от того стройного принца, а потом молодого короля, красотой которого гордилась вся Англия. Генрих растолстел и обрюзг. Ему постоянно доставляла беспокойство больная нога, из которой периодически тек гной.
Но самому ему казалось, что он почти не изменился, хотя ему стало труднее танцевать, но он по-прежнему оставался отличным наездником, стрелком из лука, охотником. Попытки придворных дам завоевать его благосклонность он приписывал своим неотразимым мужским качествам. В общем, он слишком долго был балован судьбой, чтобы понять, что сейчас молоденькие красотки ищут в нем исключительно власти и денег, а сам король может вызывать в них даже плохо скрытое отвращение. Однако они продолжали соперничать из-за него. Их не пугала даже перспектива остаться без головы, как это уже случила с двумя женами короля Генриха. Люди редко учатся на чужих ошибках, и сейчас все эти девицы не сомневались, что уж с ними-то этого не случится.
Но сейчас Генрих не был настроен отвечать на заигрывания. Он вообще чувствовал себя абсолютно одиноким в этом наполненном людьми огромном зале. Он молча потягивал вино, не глядя по сторонам. Совсем недавно упала голова его новой королевы – Катрин Говард, происходившей из могущественного и крайне амбициозного клана. Генрих еще не успел насытиться своей новой любовью, когда ему принесли неопровержимые доказательства ее измен. И с кем! С людьми, которым он доверял и в которых никогда не сомневался, осыпая своими милостями. Парламент вынес вердикт виновности королевы и приговорил к смерти за измену государства. Однако Генрих, несмотря на большую настойчивость как некоторых вельмож, так и церкви, долго медлил с подписанием этого вердикта, вспоминая, какой прекрасной казалась ему жизнь с его новой Катериной. Но все же, обида и чувство долга взяли свое. Катрин Говард была, как и ее предшественница Анна Болейн, казнена в Тауэре, путем отсечения головы. Генрих долго переживал и даже плакал, не стесняясь посторонних.
И вот сейчас он чувствовал себя самым несчастным королем на свете. А ведь именно он, говорил себе Генрих, столько сделал для своего народа! Вопреки дворянству он запретил сгонять с земли арендаторов, хотя на этих землях дворяне так хотели разводить овец, и это, несомненно, принесло бы большую прибыль в казну. Но Генрих, понимал, что оставшиеся без средств к существованию люди попросту выйдут на большую дорогу и будут для начала грабить всех проезжающих. А потом и поднимут восстание против своего короля.
Города к тому моменту не могли вместить всех согнанных с земель арендаторов, а торговля и промышленность тоже не были достаточно развиты. Поэтому Генрих, несмотря на все робкие протесты своих дворян, не только запрещает сгонять народ с земель, но и приказывает вернуть тех, кто был согнан еще до начала его правления. Кроме того, он открывает приюты для бездомных и ограничивает число лиц, которым официально разрешено просить милостыню. Их число он ограничивает детьми и нетрудоспособными. Остальные же должны искать работу. А за тем, чтобы они ее получили, следят специальные чиновники. Кроме того, Библия переведена на английский язык, и каждый теперь может не только слушать непонятные псалмы на латыни, но может сам разбираться в божественной справедливости и читать «Священное писание» на ночь детям. Кроме того, король выигрывает несколько войн. Причем сражение он ведет одновременно на два фронта, и обе успешно. И неужели такой король, горестно спрашивал себя Генрих, не заслужил любви и благодарности? Почему женщины, которых он так любил, столь подло предали его?!
С Анной Клевской, прозванной им «фламандской кобылой», Генрих развелся чрезвычайно поспешно, не успев, или не пожелав, вступись с ней в брачные отношения. Но однако эта женщина обижена не была. Она получила титул «сестры» государя и вполне царский доход. В свое нищее герцогство она возвращаться не пожелала и процветала в Англии, периодически появлялась при дворе своего короля, который, после того, как был избавлен от необходимости считать ее женой, стал очень приветлив и любезен. А потом случилась история с новой женой Катрин Говард.
И вот теперь Генрих сидел в пиршественном зале и жалел самого себя, не обращая внимания на все старания придворных развлечь его. Но вдруг раздался какой-то странный шум, как будто звон мечей и крики битвы. Генрих мгновенно насторожился, стряхнув с себя оцепенение. «Кто посмел обнажить оружие в моих покоях?» - прогремел он. И тут охрана ввела в зал очень странного менестреля. Он был с лютней, как и полагается людям его профессии, но в руках его темнела свежей кровью обнаженная шпага, а светлые волосы растрепались, выбившись из-под берета. «Ваше величество! Этот человек сказал, что приехал издалека только для того, что бы непременно спеть Вам» - сказал начальник стражи: «Мы пытались не пустить его, но он выхватил шпагу и затеял потасовку, тяжело ранив одного из солдат». Король Генрих грозно насупился: «Ты кто такой, чтобы так дерзко врываться в наши покои?! Знаешь ли ты, что тебе полагается за это смертная казнь, кем бы ты ни был?». Менестрель низко и почтительно склонился перед королем.
И король нахмурился еще сильнее, что-то было не так в этом человеке. Как будто его внешний вид не соответствовал внутренней сущности. Юноша был на удивление миловиден, и, если бы не мужская одежда, король вполне мог принять его за женщину. И тут менестрель заговорил высоким красивым голосом: «Прошу прощения у Вашего величества за то, что нарушил ваш покой столь дерзновенным образом. Но слухи о Вашей доброте, милосердии и благородстве дошли и до моего бедного княжества. И я дал обет, что обязательно сочиню несколько баллад в честь столь прекрасного рыцаря, каким является Ваше величество. А также, что непременно исполню их, даже если за подобную дерзость мне придется поплатиться головой».
Генрих VIII с изумлением смотрел на менестреля, оказавшегося... прекрасной девой. Она высвободила волосы, и они разлетелись по воротнику золотой гривой. Король услышал восхищенный шепот придворных, а дева-менестрель склонилась перед ним в изящном поклоне. Тогда, невзирая на удивленные восклицания, Генрих поднялся с трона и, взяв девушку за руку, быстро повел ее в свои покои. Войдя, он захлопнул дверь прямо перед носом следующей по пятам свиты.
Он уселся в кресло, усадил рядом девушку и притворно строго спросил: «А теперь поведай мне, прекрасная дама, кто ты, откуда взялась и почему путешествуешь в мужском костюме и без должного сопровождения». Девушка склонила голову: «Моя история проста, государь. Я принцесса из дальней северной страны, имя мое – Хриса. С детских лет я восхищалась подвигами великого короля и вот, нарушив все правила и приличия, покинула родной дом, чтобы отдать себя на милость Вашего величества». Король изумленно покачал головой, а потом нахмурил брови и произнес: «Все, что ты говоришь, поистине невероятно». Девушка попыталась возразить, но он прервал ее: «Дай мне закончить. Мои приближенные думают, что я старый, выживший из ума злодей, которым можно манипулировать. Но я хоть и стар, но не глуп.
«Молчи! – прикрикнул он на вновь попытавшуюся возразить Хрису – Я знаю, что ты скажешь. Я сам себе это часто говорю. Особенно когда смотрю на свои портреты, написанные льстивыми художниками. «Я еще молод и полон сил» – говорю я себе. – «Я многое сделал для этой страны, и народ мне должен быть благодарен. У меня было несколько неудачных браков, хотя истинная любовь еще впереди». Но все это ложь!» - выкрикнул Генрих VIII так громко, что звякнули стекла, а толпа придворных в соседнем зале, услышав гневный крик короля, начала поспешно креститься. Генрих, между тем, продолжал: «Ты думаешь, я поверю, что прекрасная принцесса влюбилась в старого больного тирана?! Ты считаешь, что я настолько глуп, что не мучаюсь по ночам от кошмаров, вспоминая подавленные мной восстания? Что я забыл, как приказал казнить ни в чем не повинную старуху герцогиню только ради устрашения ее сына-мятежника, вздумавшего вновь превратить Англию в очаг новой гражданской войны? Думаешь, я не помню, что приказал отрубить головы двум своим женам? Тебя не пугает такая перспектива?» - закончил король на грозной ноте и с напряжением стал ждать ответа, в последний момент подумав, не слишком ли он напугал эту изумительную красавицу и что же будет, если она сейчас пойдет на попятный. Но девушка внезапно опустилась перед ним на колени и проговорила, ласково касаясь руки повелителя:
«Государь, позволь мне избавить тебя от мрачных мыслей. Все, что ты сказал сейчас, для меня не ново. Но я считаю, что все, что ты сделал для Англии, было сделано правильно. Возможно, по-настоящему оценить это смогут лишь потомки. Ты должен был казнить эту несчастную старуху, потому что еще не забыл, что отец твой пришел к власти после многолетней гражданской войны, терзающей страну. Ты сумел вернуть государству процветание. Поля твоих крестьян перестали вытаптывать многочисленные сторонники различных партий. Арендаторам не надо прятаться, завидев любую группу вооруженных людей. Твои дворяне перестали бояться, что их обвинят в сочувствии Ланкастерам или Йоркам, и казнят, а их семьи отправятся в изгнание. Нет. Теперь в королевстве царит долгожданный мир. Ты реформировал церковь, и люди могут молиться богу, понимая слова молитвы. Ты вышел победителем из войн. Неужели у тебя есть хоть какие-то сомнения в том, что ты - Великий король, сотворивший для своей страны благое дело?». «А как же мои жены? – спросил Генрих, внимательно слушавший ее монолог. – Ты, несомненно, умна, принцесса. Но не пугает тебя их пример?» - он напряженно ждал ответа. Но Хриса только легкомысленно улыбнулась: «Но, государь, неужели ты и вправду думаешь, что существует хотя бы один муж, хоть раз в жизни не пожелавший убить свою вторую половину? Просто у тебя для этого больше возможностей». И принцесса скорчила уморительную рожицу, а грозный король не выдержал и громко захохотал.
А девушка уже не улыбалась. Она взяла короля за руку и, заглянув в его глаза, совершенно серьезно сказала: «Если же придет и мой черед в свое время, то, вероятно, ты и в этом случае, будешь прав».
|
