|
Володя Морган
Окончание. Начало см. в №256
Около полуночи интенсивность освещения в тюрьме автоматически снижалалась до полутьмы. Рене вынужден был прервать свои "плейбойские" занятия и, укладываясь спать, начал мучительное для него заползание на второй этаж стальной двухъярусной кровати. Он при этом болезненно морщился, соскальзываясь на узких хворостинах -поперечинах, отвесно приваренных к нарам прямо с лица лесенки -стремянки, и бранился по -всякому. -Может, тебе удобнее будет спать внизу? - деликатно спросил Денис, как бы предлагая больному свое нижнее место. -Не суйся куда тебе не надо! - психанул Рене. -Здесь никому и ничего не принято уступать. Если только кто сильнее тебя и не потребует этого! Ты, русский, никогда не пройдешь экзамена на принятую здесь душевную жесткость. Не обольщайся и впредь, увидев кое -кого улыбающимся. Это как звери: они улыбаются, когда насытятся. Запомни, если к тебе обращаются со словами "Шпе ву зеде?" , то это не значит что после этого ты можешь броситься в объятия и повествовать о всех твоих бедах. Запомни, это всего лишь принятая форма общественной корректности. Ты обязан ответить отрицательно, но и поблагодарить при этом. А, что - подтыкая получше жидкую арестантскую подушку себе под голову, неожиданно поинтересовался Рене - дети у тебя есть? -Нет еще, - с готовностью откликнулся Денис. - Только отец да мать. Да куча сестер и братьев. -Сколько? -Двенадцать! Мал мала меньше. -И ты приехал сюда, чтобы заработать им на жизнь? -А как ты думаешь?! -И что ты намерен делать? -Да хоть машины мыть! -Тебя не возьмут. И никуда не возьмут, потому что здесь много работников. И потому, что ты не знаешь французского, а, значит, не билингуал. -Да на такой работе можно и немым работать. Но я выучу! - Пока будешь учить, и жизнь уйдет. -Так что? -Ты, конечно, можешь меня осуждать! - свесив вниз свою бритую до синевы голову, заявил Рене. - Да, я граблю депанеры! Но я делаю это без оружия, без насилия и без угрозы для жизни кого бы то ни было. Просто захожу и говорю: "Давай деньги!". И они отдают. Пойдешь со мной, когда мы выйдем отсюда? Я умираю и потому прозорлив. Я хочу тебе помочь. -Надо подумать! - только и буркнул Денис. Июльская полночная духота неимоверно донимала сокамерников. Окна тюрьмы намертво инсталлировались толстенным бронированным стеклом и не открывались на проветривание. Действовал встроенный в стену стационарный для всего здания кондиционер, но силы, с какой он действовал, не хватило бы и на трепетанье лепестка розы. Ровно в час ночи в дверь камеры требовательно постучали. В полутьме Денис напряженно вскочил со своего жесткого ложа и громко вопросил: -Что нужно? Тут на него сверху повалился колченогий Рене, сорвавшийся со стремянки. Денис инстинктивно подхватил руммейтера, спасая его от удара о бетонный пол. -Лекарство! - прозвучало за дверью. - Лекарство, фак ю! Что, не понимаешь?! Рене подскочил, даванул на сигнальную кнопку, смонтированную в стальной коробке дверного проема; ночной гард на пульте управления сектором "Джи" внизу принял сигнал, тоже даванул в ответ. Наконец, проверещал электронный замок, и дверь отворилась, обозначив на пороге двух рассерженных задержкой гардов, одетых почему -то в черную униформу. -Кто тут Рене? Один из гардов ослепил сокамерников мощным полицейским фонарем. Другой, с пистолетом на вскидку, протянул перед собой крохотную оранжевую капсулу. -Это я Рене! - сказал Рене. - Извините, ребята, я уснул. -Что это у тебя? - полюбопытствовал потом Денис. -Это мой прескрипшен. Лекарство! Я без него спать не могу. Вторая лечебная процедура подобного рода проходила обычно в пять утра перед самым рассветом. Внутри тюремной камеры оверлогов и курантов не содержалось. Ни наручных, ни карманных часов у Рене не было, но дисциплинированный, он начинал возиться наверху гораздо раньше события. По многу раз за ночь Рене будил Дениса и озабоченно спрашивал по-ранцузски «Который час?», что и сердило, и смешило Дениса, потому что для непривычного русского уха фраза складывалась забавная "А кель хер?". -Да что ты так волнуешься? - заметил как -то Денис. -Придут гарды, сами разбудят... -Ты не знаешь этих ребят! - взвизгнул от возмущения Рене. - Если что не по ним - пристрелят, и все тут! И тебя, и меня! Из чувства самосохранения. И за нарушение тюремного порядка. После этого умирающий арестант, изрыгая приглушенные проклятья типа "О, путан!", "О, табарнак!", "О, бордель!", скользил и срывался своими негнущимися ногами со стремянки второго яруса. Иногда падал сверху. Всеми этими тревожными ночами взбудораженный Денис плохо спал и не высыпался. Время от времени он настороженно приподнимал голову, соображая что будет, что произойдет, если Бешеному Рене надоест его борьба за жизнь, если тот устанет сопротивляться смерти, если у него произойдет так называемый нервный срыв? Достанет тогда Бешеный припасенную им бритовку и полоснет он его, Дениса, спящего, по горлу, с тем, чтобы, например, не одному отойти в так называемый "иной мир". -Да возьми ты их себе, эти часы, я их дарю! - не выдержал однажды Денис. -Если хочешь, то навсегда! И впервые за эти дни уснул крепко-накрепко. Часы, с которыми Денис так, казалось, легко расстался, были, между тем, редкими. Если не сказать бесценными. И по цене, и по модели, и по той памяти, какая связывала их и какая была дорога Денису. В самом верху циферблата этих часов призывно-загадочно люминисцировала красным крупная пятиконечная звезда. Чуть ниже, осененный как бы нерукотворным звездным символом, струило свой неудержимый и бесконечный полет голубое изображение реактивного самолета -истребителя типа "Сухой". В нижнем ярусе, сразу под шпилькой центральных стрелок этих замечательных часов, отливал изумрудом грозный "Т-34". Верх циферблата, как царской короной увенчивался стальным азимутальным сферой, с помощью которой можно задавать и удерживать заданное направление. Все - на семнадцати немаленьких рубиновых камешках. И - что самое важное - часы эти были с "боем", то есть с будильником... "Командирские" назывались. Еще советской выделки. И впридачу - рубчатый ремешок из черного "асфальта" прочной литой резины. Филантропическая выходка Дениса неожиданно загнала Бешеного Рене на передовые позиции глубоких нравственных размышлений. Практичность "Командирских" была несомненной. Рене сразу оценил это и не колебался. Отказаться от подарка потому только, что сам учил этого недалекого русского мужика душевной жесткости? Это глупо! В сложившейся ситуации было совершенно неясно, кто проявляет мягкотелость: тот, кто берет, или кто дает? Ничуть не заботился Рене и о том, что, возможно, будет не понят другими арестантами в любом своем решении относительно подарка. И ко всему, благодаря своим жестким моральным установкам, обсевшим его в результате свалившихся на него несчастий, Рене нисколько не переживал, что тревожит сокамерника своими шумными медицинскими подъемами по ночам. Но в то же время он и не сказал про себя грубо: "Да пусть этот глупый русский помучается без часов!" Не сказал так, ибо хранил в душе и еще кое-что, о чем предпочел умолчать до времени. -Беру! - твердо произнес Рене и с подчеркнутой благоговейностью пристегнул подаренный русский раритет себе на руку. С тех пор на ночные приемы лекарства квебекуанец-зэк сползал со своих нар заранее. Страждущий от боли и немотерпеливый, он всякий раз по получасу, бесшумно, как затаившись, поджидал у дверного окошечка черных тюремных гардов с их особым лечебным препаратом, какой выдается только с оружием. Приемы наркотика стали проходить более спокойно и без происшествий. Как и в этот раз. На следующее утро, спозаранку, часов в десять, гарды прямо из камеры увели заспавшегося Дениса на собеседование в офис тюрьмы, а Рене появился перед позавтракавшими арестантами еще позже. Необычно громко для всех и твердо хлопнул он неподпружиненной дверью так, что и гард в "стекляшке" и руммейтеры в холле воззрились вверх, как на эстраду. -Эй ты! -держаясь за балконные перила, как за поручни капитанского мостика, крикнул он Роду и неожиданно добавил по-русски: - Иди сюда, твою мать! Толстый Родней из Гаспези торопливо поднялся по лестнице, и Рене врезал ответственному призоньеру увесистую оплеуху, положую на боксерский хук. Арестанты в холе захохотали, и даже гард принял оплеуху за дружескую выходку. - Надо вести себя прилично! И еще. Этот русский с его первой ходки не может быть здесь менеджером, - громко сообщил Бешеный притихшей аудитории. - Потому что, как вы знаете, русский пока не билингуал. В этом месте еще более дружный хохот снизу прервал Рене, но он настойчиво продолжил: -Русский будет почетным гостем сектора "Джи". А со второй его ходки вы сами увидите! Едва отпив утренний кофе, Рене с просветленным лицом и ясным взглядом, поспешил к общественному телефону, устроенному на стене под лестницей. Он долго и настойчиво куда-то там звонил и перезванивал. К Денису, штудирующему своих "Отверженных", Рене подошел по-юношески стремительно, как бы другим, обновленным человеком. Ему безотчетно нравилось, что у него появился глупый новичок -подопечный, которого нужно учить и наставлять персонально, вести за собой, а иногда и защищать. -Ну, вот, и все! - радостно заявил он. - А ты говорил зачем мне английский! Я дозвонился до своего старого приятеля по хоккею из Пенсильвании. Ты знаешь, это ля - в Штатах. Он там владелец большой транспортной компании. Обещает до четырех тысяч долларов "америкой" в месяц, полное страхование и полное покрытие возможного ущерба! Поедешь со мной, а? Я сказал моему американцу, что у меня есть русский сменщик. И приятель ждет нас обоих! Но дня через два, к вечеру, приподнятое душевное настроение Рене, похожее на короткое весеннее половодье, спало, и состояние здоровья хоккеиста огорчительно-резко ухудшилось. Время от времени он стонал от боли и скрипел зубами. Да, многоуважаемого господина Рока никуда не обведешь вокруг пальца. Доктор хоккеиста Рене, как и все доктора, конечно, не бог; но в своих предсказаниях смерти медики обычно ошибаются только в сроках. Как и синоптики. Если у тех сказано, что ожидается плохая погода, то не сомневайтесь, скверность в природе наступит обязательно. Пусть и с запозданием в месяц. Вдумайтесь, как медику ошибиться? Есть законы, и есть закономерности! Процессы развития растительных и животных организмов как живительны, так и плановы. Вот человек в виде младенца появился на свет. Вот у него молочные зубки пошли. Вот пошли, так называемые, "вторые" зубы. А вот наступила пора полового созревания... И так далее. Напротив того, процессы болезненного угасания животного организма мало того, что необратимы, они нарастают непредсказуемо лавинообразно, как снежный ком, как число вариантных ходов в шахматной партии. То есть, не в простой арифметической, а в геометрической прогрессии. Метастазы раковой опухоли уже заполнили организм Рене. Ни оперированию, ни терапевтическому лечению такой тяжелый больной обычно не подлежит. Он обрекается на прогрессирующее умирание и "лекарство" таких - не более чем сильнейшие обезболивающие наркотики, облегчающие предсмертные муки обреченного. Бывает, что и творческий человек, разбросанный по характеру, часто отвлекающийся на борьбу за лучшие условия существования, постоянно откладывает завершение трудов на более отдаленное время. Кажется, что если долго жить, то успеешь состояться, достичь покоя, необходимого для завершения трудов, но наступает нервное истощение, приходит неумолимая душевная усталость, и не хочется ни завершать труда, ни вообще существовать. В этот день на первую по времени традиционную ночную побудку Рене не смог спуститься со своих нар. -Увер! - триязычно просипел он на стук в дверь. - Опен! Открой! Двое каких-то новых заспанных гардов громко выказали свое недовольство нарушением порядка, в камеру вступить не захотели, и Денис, нажавший сигнальную кнопку, передал желтую капсулу лекарства на верхние нары. Потом поднес Рене воды из-под крана. Шумно проглотив снадобье и облегченно передохнув, Рене неожиданно заговорил. -Ты думаешь, почему я покровительствую тебе и откуда я умею материться на русском? В девяностых годах, теперь уже прошлого века, я в порядке обмена игроками побывал в Чехословакии и Финляндии, играл у немцев и у итальянцев. Привел Бог, побывал я и в России. И, ты знаешь, был я как раз в твоем городе Санкт-Петербурге - тогда он назывался Ленинградом. А ты как любишь материться? -Я? - опешил Денис. - Карамба! Для удобства общения Рене свесил голову сверху и продолжил: -Меня определили на проживание в большую семью, где было семь или даже восемь детей. Они практически голодали. Но они уступили мне одну из своих комнат, а сами спали в коридоре, куда выходили двери еще нескольких семей. Я водил своих гостеприимных хозяев на Невский проспект и в "Детский мир", покупал им игрушки и мороженое. А мальчик из этой семьи, мой сверстник, пребывал в это время в Монреале у моих родителей и тренировался с пацанами Квебека... Мои родители ему тоже многое покупали. И он привез в Ленинград кучу подарков. А я истратил все свои деньги на эту семью, и они ничего не смогли подарить мне... В этом месте Рене слегка поперхнулся, откашлялся, помолчал немного и неожиданно для Дениса продолжил: -Твои "Командирские" - первый и единственный подарок, какой я имею на память о России... Никогда не думал, что такое может случиться! Через много лет ты для меня стал как бы олицетворением этой великой и красивой страны, где мне уже никогда не бывать. -А ты для меня стал прекрасным Квебеком! - откликнулся Денис и не нашелся больше, что сказать в ответ. В этот момент Бешеный Рене, видимо, совсем изнемог, резко откинулся к стене и затих. Глубокой и душной июньской ночью он не встал на прием лекарства и во второй раз. Как ангелы тьмы, два рассерженных гарда в черных тишотках ворвались в камеру с пистолетами наготове. -К стене! - прорычал один из гардов, удерживая Дениса в прорези прицела. - Лицом к стене! Не двигаться! Напарник гарда, в два счета взорлив по стремянке над верхними нарами, резко дернул Бешеного Рене за руку, и тут же почувствовал вступивший в молчаливое тело Рене холодок смерти. В слепящем и мечущемся свете фонарных лучей гард поспешно спрыгнул сверху. -О, бой! - в ужасе выкрикнул он и замолотил в "матюгальник", в "вокинг -токинг" , в мобильник или во все другое. Минут через десять по срочному вызову прибыла спецбригада стражников. Эти были одеты в белое. Шум передвижений и громкие переговоры гулко отскакивали от салатных стен каменного мешка сектора "Джи". И тут, как бы осознав смертельный смысл тайно происходящего, разом, по первому пинку менеджера Роднея, оглушительно застучали и заколотили изнутри в чугунные двери своих камер, молчавшие до тех пор арестанты. Они давали понять, что в случае чего они готовы выступить на защиту своего сотоварища, справедливости и тюремных законов. Предупреждающе вспыхнули в секторе слепительные прожектора под потолком, предусмотренные на случай тюремного бунта. А затем вскоре тело Бешеного Рене-хоккеиста было благополучно извлечено с верхних нар; потом его так же благополучно переместили по лестнице на первый этаж сектора Джи и на медицинской каталке доставили в тихий тюремный морг.
|
