|
Рассказ
Слухи о прибытии в Бордо хоккеиста Рене просочились за стены этой респектабельной монреальской тюрьмы задолго до самого появления Рене. Он делал третью ходку, слыл признанным авторитетом и носил кличку "Бешеный" - за бешенство, в которое часто впадал, если чуть что было не по нему. Ближе к вечеру, когда арестанты внимательно обозревали криминальную жизнь родной провинции по новостям частного телеканала TQS, чугунная плита блекло-голубой двери сектора G (Джи) всосала Бешеного Рене, и в общем холле раздались радостные крики и громкие аплаузы дружеского приветствия. Кто играл в карты, посиживая на "квотерах" железных стульев вокруг вмурованных в пол круглых столиков, кто тут же попивал кофе из бесконечных бумажных стаканчиков за "патати-патата", кто повис на двухэтажной фиге черного спортивного тренажера. Но в в ответственный момент появления в секторе нового руммейтера все вдруг оторвали обленивевшие зады от своих ленивых занятий и сгруппировались на входе. Рене заметно возвышался над толпой своим бледным, издерганным лицом и бритым наголо черепом. Мышиного цвета заношеная "тишотка" и панталонное "хаки" вольготно обвисали вокруг его исхудалого, костистого тела. Проще говоря, невзрачные носильные вещи балахонно болтались на "мослах" бывалого грабителя. В едином гуле не менее чем пяти десятков голосов различались отдельные выкрики: - Наш Рене в одиночку взял три депанера! Кто бы еще такое смог сделать?! Только Рене! Молодец Рене! Он из Лонгю! Только там находятся такие отчаянные и настоящие квебекуанские парни, как Рене! Он покажет этому русскому!.. Табарнак! По-боксерски подгребая ногами и притопив нижнюю челюсть в продвинутом вверх правом плече, Бешеный Рене проломился сквозь толпу оживленных руммейтеров и мертвящим взглядом своих замутненно-карих и кнопочных глаз сверляще вперился в того единственного, кто не привстал в приветственном почтении. При этом скукоженный в длину тюремный холл сектора "Джи" как бы еще более сузился в своих размерах. Возникла напряженная пауза: неподалеку, в стороне от всего шумно происходящего, сидел за столиком широкогрудый и накаченный паренек лет тридцати пяти, осененный залпами солнечных лучей из широкого тюремного окна, затянутого хитрой вязью толстющей решетки. Посиживал парень тихо и независимо, ни на что не отвлекаясь и, видимо, не понимая смысла происходящего. Он не строил из себя увлеченного, а был действительно глубоко погружен в чтение какой-то толстющей книженции. Пауза затягивалась. -Я сделаю тебе кофе, Рене! - не выдержав напряжения, сквозь золоченые кольца в губе и в носу прогугнявил хлипкий Патрик и бросился шурудить у пластмассовой кофеварки. Стоящий рядом с Рене толстый и неопрятный Род из Гаспези наклонился и прощебетал, тыча перед собой сарделькой пальца: - Вот это и есть, тот самый, паршивый русский... От резкого движения Рода кривым пиратским ножом угрожающе взметнулась над головой его рыжая худая косица. Сидящий в отдалении "русский" уловил, кажется, смысл происходящего, вышел из-за кругляша стола и сделал представление по-английски: - Хай! Меня зовут Денис. По-французски это тоже самое, что и Даниель. Я вижу - ты здесь какой-то босс и я , как и все, рад видеть тебя... Но, сам понимаешь, не здесь, не в тюрьме. Росту в Денисе оказалось не так уж много - чуть выше среднего. Одет он был, как и многие русские "за рубежом" - в синюю "джинсу". Внешне - ничего особенного: черные волосы с проседью,да в коже лица как бы пороховины застряли. - Видишь, сам видишь! - зашумели в толпе. - Он не говорит по-нашему! Он не хочет говорить по-нашему! Что он там такое бормочет, проклятый табарнак? А как он себя ведет тут? Он ведет себя как будто он сам президент всего нашего сектора! -Какого черта ты здесь читаешь, фак ю? - с долгой расстановкой в английских словах и с видимой натугой в голосе произнес Рене. - Это "Отверженные" Виктора Гюго. Только на русском, фак ю. Это я в тюремной библиотеке отыскал. -Ну, ты попал, партнер! - не мигая и не отводя своего мутного взгляда, воскликнул Рене. - Наверное, здорово успел насолить этим парням, что они так ненавидят тебя? -Не знаю, с чего это они так взъелись! Ну, дал одному-другому по фейсу, но я первый не начинал... -А за что сидишь, фак ю? -Я сказал нашим мужикам, что сижу за изнасилование крупного рогатого скота. Нашелся переводчик. Правда, он уже освободился. Но, вообще-то, сижу за превышение скорости. У меня навыки езды несколько другие, чем в вашей провинции. И добавил доверительно: -Какой же русский не любит быстрой и потому ужасной езды, не так ли? Ты, конечно, в Ляронде был и на "Русских горках" там катался. Правда, здорово? Только в России эти горки называют "Американскими ", фак дзем. Я думаю, у русских сниженный инстинкт самосохранения. В этом секрет их национальной загадочности и поэтому они, фак ю, так безрассудно храбры. Молчащая толпушка непонимающе взирала на беседующих, обменивающихся резкими "факами". Было яснее ясного: назревает неизбежная драка. Некоторые инстинктивно отступили подальше, как бы очищая место для потасовки. Но тут душераздирающе взвыла тревожная сирена. -Трататата, табарнак! - бешено вращая зрачками, заверещал Род из Гаспези, затопал ногами, затряс косичкой и бабьим задом в ситцевых пестрых шортах по кривым коленам. Вспугнутые "зэки" встревоженно вспорхнули из-за столиков, как взлетают из-под снега веером куропатки, и, поспешая, но с видимым достоинством рассыпались по своим камерам. По первому и - вверх по лестнице - по второму этажу. Стены каменных нор и опустевшего холла отсвечивали выгоревшим "салатом". Началась вечерняя проверка. Для этого в "Бордо" никто не выбегает на плац. Ни строями, ни шеренгами, ни рядами. И фамилии по списку никто не выкликает. Здесь, по сигналу с центрального пульта стальные двери в камерах электронно захлопываются на двадцать минут, и тогда гарды покамерно и поголовно пересчитывают людей, мельком взглядывая в пуленепробиваемые окошечки. - А ты что, действительно, умеешь драться? - спросил Рене. В секторе "Джи" были камеры и на восемь, и на четырех арестантов. Но по воле рока и по тюремной роли Рене оказался "прописанным" у Дениса, в его двухместной камере, первой от поворота с лестницы, на втором этаже. - Не знаю, - в ответ на вопрос Рене стрельнул Денис глазом, отливающим сталью.- Но я бывал на войне. Когда твои парни налетели на меня, этот прохиндей Патрик сразу же опрокинулся навзничь от одного только моего резкого движения. Франсуа - третий у них - тут же выбежал. А у крикливого и писклявого Рода оказался такой крепкий фейс, что у меня костяшки руки до сих пор болят. Даже через полотенце пробило. Сделал я ему маленький киксинг, вышел и позвал охранников: "Гард!" Смотрю, а гардъениха выскользнула из своей стекляшки и смылась. Ну, я переговорной трубкой постучал немного по стеклянной броне. Трубка и рассыпалась... Но ты же сам видел, как этот Род из Гаспези орет ни с того, ни с сего! Я этого не люблю. Русские, вообще, не любят когда на них кричат. - Нет, вы только посмотрите на него! Ты! Сосунок! Ты многого не знаешь и о многом не догадываешься. Род - это менджер среди заключенных нашего сектора Он кричит не на тебя. Он дублирует голосом электронный сигнал "По камерам"! Чтобы до каждого дошло. А если нет, то весь сектор будет лишен дневной прогулки. Вошло это в твою бестолковую башку? Дид ю гет ит, табарнак? - А зачем, вообще, нужен такой менеджер, если стража вокруг? Это дубляж! - Ну, не скажи-и-и, -раздумчиво протянул Рене.- У стражи свои интересы, у арестантов - свои. - Да, но я Рода все равно не люблю. А ты, ведь, боксер? Я сразу заметил, как ты умело передвигаешься. - И опять ты ошибаешься! Я хоккеист. Но да, я брал платные уроки по боксу. Потому что нынешний хоккей это одновременно и бордель, и смертоубийство. То к тебе в раздевалке какой-нибудь старый пидер пристает, то тебя убивают прямо на глазах одобрительно свистящей и все осознающей публики. Когда-то хоккей был красивой игрой, теперь - нет. Это - монстр. Люди, лишенные ужасающих зрелищ Гревской площади, изыскали много других способов наслаждения видом и запахом человеческой крови. И потом, хоккей теперь - это одна из главных дорог к неожиданному и миллионному состоянию. Если ты выжил, если ты не потерял здоровье, если пробился в высшую лигу и был удачлив при этом. А до этого - голая реальность для многих: тысяча, тысяча двести "гусиков" в месяц... Но я любил и люблю эту игру. Вновь душераздирающе взвыла тревожная сирена и, отпираясь, со звоном отщелкнулся встроенный в сердцевину затвор на двери. Тюремный народ высыпал в холл на вечерний кофе со сливками, с сигареткой, с картишками, с прохладным душем, с телефонными звонками друзьям и родственникам и - по "интеркому" - с дежурными гардами-земляками, всаженными тут же между секциями в свои прозрачные бронированные будки. - Эй, Денис! -выкрикнул по-английски один из гардов, используя громкоговорящую систему. -Тут про твои подвиги уже рассказывали. Ты, что, в самом деле русский? И прямо из Санкт-Петербурга? Сектор "Джи" при этом безвыволочно утоп в громе путанной английской и русской лингвистики. - Да! - ответил Денис. - Три месяца назад. - А я через неделю отправляюсь туда на вакейшн. Красивый город. Может, что передать? - А ты, что? Тоже из Питера? - Нет, я поляк. Но могу передать, если что. -Спасибо, ничего не надо. Ни я не успел, ни они там еще не соскучились по мне. Я только хотел спросить... Эта гардиха, Сесиль, она откуда? - Много будешь знать - быстро состаришься, - засмеялся в "интерком" предусмотрительный поляк. - Здесь не принято сообщать своим подопечным такие вещи! Ты вот только скажи, твоя фамилия, действительно, Фак-ин? -Да! Факин. Бай зе уэй, одного моего приятеля звали еще почище. Он был Фак-ов! Когда перед одиннадцатью вечера Денис поднялся на ночь в свою камеру, Бешеный Рене сидел там в одиночестве спиной к двери за металлической плахой столика под виртуальным молоком электрического плафона. "Зэк", по-французски "призоньер", что-то там такое ковырял на столе и вдруг резко обернулся к Денису: - Ну, и что ты молчишь? Говори что-нибудь. - Я не говорю по-французски. - А и не надо по-французски, фак зем. По-английски! Мне нужно учиться говорить по-английски. - Для чего это тебе? Ты, ведь, квебекуа. И ты живешь в своей стране. - Не ска-а-ажи! - тщательно подбирая слова, задумчиво проронил Рене. - Вот видишь, чем я сейчас занимаюсь? При самом поверхностном взгляде легко определялось, что опыта пребывания в тюрьме Бешеному Рене не занимать. Ловко, безо всякого инструмента, разделался бывалый арестант с безопасной бритвой, которую он, как и все вновь поступающие в тюрьму, получил запакованной в целофан вместе с туалетным мылом, зубной щеткой и пастой. Теперь освобожденное им от оправы стальное лезвие бритовки угрожающе посверкивало в руке арестанта-рецидивиста. Ночью - чик по горлу, и нет тебя! Но в сей момент Бешеный Рене был поглощен весьма мирным занятием. Слегка прикусив высунутый язык и по-детски посапывая, он старательно оконтуривал забавных зайчиков из журнала "Плейбой", обходя лезвием нижние части непотребных девок. - Та знаешь, для кого это я стараюсь? - Откуда мне знать?! - Для девочек моих стараюсь. Письмо им надо написать. Две маленькие дочурки есть у меня. Для них и стараюсь. И депанеры для них чищу. Хочешь на девочек моих посмотреть? Автоматически оглянувшись, Рене быстро извлек откуда-то глубоко из трусов уже порядком измятую фотографию. Две милые белокурые девчушки лет пяти и шести лукаво щурились с фото. ...В семнадцать лет, по рассказу Рене, он подавал большие надежды в хоккее. Был он высокорослым, крепким и выносливым юношей из средне-буржуазной семьи. Мама - служащая в банке и отец - социальный работник души не чаяли в своем единственном сыне. Хоккейное мастерство юного Рене быстро нарастало. Облаченный во флюоресцирующий аквамарин громоздких хоккейных доспехов, осыпанных белыми королевскими линиями, Рене был великолепен. Настоящий богатырь. Над строями и толпушками своих сверстников он возвышался, как стройный молодой дубок над кустарниковой зеленью лапчатого орешника. Юного Рене-хоккеиста буквально переехали подлые завистники. А, может, оплаченные наемники. А, скорей всего, и то, и это - все вместе. Потому, что большой спорт - это гигантский, как спрут, разветвленный бизнес, где все продается и все покупается. Это еще сущая чепуха, если в тебя выстреливают тяжелым куском прессованной резины прямо в незащищенное лицо. На одной из регулярных тренировок, даже не на хоккейном турнире, сверстники-завистники по юношеской лиге как молодые волки разорвали Рене на части. Они наехали на него в центре хоккейной площадки, когда Рене не владел шайбой и был расслаблен. Один саданул знаменитость между ног слева, другой со всего маху ударил по ногам и поволок вправо. Последовал разрыв паховых мышц и перелом шейки правого бедра. Рене дико закричал и сцепил зубы. Выступая перед журналистами, тренер команды, гордо противопоставляющий силовой канадский стиль игровому стилю европейского хоккея, только и сказал: - Если хоккеист во время игры объемно не видит шайбы и поля, судью, соперников и партнеров - этого его беда! С той поры все кончилось для Рене раз и навсегда: слава, деньги и большие ожидания. Бывшая молодая знаменитость приволакивал правую ногу несмотря на металлическую вставку, получил инвалидность и стал стопроцентным психом. Он ничего не умел делать. Он был форвардом, а это совсем иной характер, чем у защитников. Вскоре дом-коттедж отняли у Рене за долги; жена, бывшая стриптизерка, тут же перешла на содержание к другому мужчине и отняла у Рене радость общения с милыми дочурками. В довершение ко всему через какую-то пару лет доктора обнаружили у бывшего боевого парня рак. - Когда доктор в первый раз сказал мне, что мне осталось жить всего лишь три года, - скривив лицо, заметил Рене, - я грабанул свой первый депанер. Мне удалось захватить тысячу семьсот долларов для моих девочек, но деньги у меня тут же отняли. Второй раз я брал ночной депанер, когда до моей смерти, по сообщению доктора, мне оставалось полтора года. Но этот медик всегда ошибается в своих расчетах! В последний раз он отвел мне всего шесть месяцев, а я прожил вот уже восемь. Как это тебе нравится? Зато в этот раз я взял три тысячи долларов! И ничего не отдал полиции. Когда я умру, эти деньги будут моим последним подарком для девочек. Окончание в следующем номере
***
Борис Никитенко
Рассказ
В тот год Валерий Солодовников был назначен вторым штурманом на пассажирский теплоход «Сванетия». В морской иерархии это считалось признаком штурманской зрелости, и впереди уже зримо маячила должность старпома. Он был молод, здоров, жизнерадостен и холост. Специфику пассажирской службы переносил, в общем-то, легко. А она была эта самая специфика, была… В отличие от грузовых судов, где жизнь течет в патриархальной атмосфере, в размеренном суточном ритме – «четыре через восемь» (четыре часа вахта – восемь отдых). Где капитан может себе позволить поутру явиться на мостик в халате и шлепанцах. Где штурманы надевают форменную одежду лишь по приходу портовых властей. Где лучшую половину общества представляют пятидесятилетняя повариха тетя Паша, мечтающая о пенсии, и крашеная блондинка буфетчица Юлька, старая дева, давно утратившая мечту выйти замуж, а потому обозленная на весь мир. Поэтому служба на «пассажире» отличалась разительно. Начиная с надоевшего форменного морского мундира, из которого весь экипаж не вылазит ни летом, ни зимой, и кончая психологическим климатом в экипаже, который превышал несколько сот человек. Основную часть экипажей на пассажирских судах составлял как раз прекрасный пол. Причем молодой, поскольку те физические и моральные перегрузки, которые испытывали в рейсе официантки, бортпроводницы и персонал ресторанов, не могли выдержать не только люди старшей возрастной группы, но даже представители среднего возраста. Девчонки выдерживали. А после изнурительной работы, приняв душ и «сделав лицо», еще находили силы для внутрисудовой дискотеки. Девочки были на загляденье. По всем параметрам красоты того времени. Отбор на «пассажиры» был тщательный. «Вы лицо нашей страны!» - внушали им кадровики и почему-то смотрели на их длинные ноги, растущие, как говорили в ту пору, «прямо из зубов»… Валера пользовался у них особым вниманием. Молодой, перспективный, а главное, холостой. Официантки таскали ему дорогие марки коньяка, красную и черную икру на закуску, а бортпроводницы – дарили сувениры, которыми их одаривали благодарные иностранные пассажиры. Валера благосклонно принимал подарки, был со всеми вежлив, галантен, однако никаких надежд никому не подавал. Но это были лишь цветочки судовой жизни, причем иногда приятные. Вот ягодки были с горчинкой. Представьте себе бразильский карнавал. Яркий, красочный, интересный. Он идет несколько дней, а потом обалдевшие участники и зрители берут отгул, отдыхают от переизбытка впечатлений и восстанавливают силы.
На пассажирских судах карнавал «отпусков» не имеет. Он идет беспрерывно, пока судно плывет или стоит в порту с пассажирами на борту. И его постоянные актеры – вся команда, независимо от того, какую должность ты занимаешь. Включая капитана. Неизменного участника «Праздника Нептуна», парадных обедов с пассажирами и собутыльника высоких лиц, проводящих здесь свой отдых, которые были твердо убеждены, что развлечение их персон является главной обязанностью капитана. Каждые полгода капитан ездил в Трускавец, бороться с последствиями такого «обслуживания», «промывая кишки», во всяком случае, так он называл эту процедуру, минеральной водой Нафтусей… Об остальных членах экипажа и говорить не приходится. Все они пели, танцевали, показывали фокусы и на всю катушку развлекали туристов. Это имело феноменальный успех у зарубежных путешественников, которые не видели такого на судах иностранных компаний. Им было очень даже лестно видеть, что вчерашняя звезда вечернего шоу с ангельским голоском сегодня обслуживает их столик за обедом, а исполнительница балетного номера «Умирающий лебедь» Сен-Санса, убирает их каюту. Свою лепту в общую копилку карнавала вносил каждый. Не оставался в стороне и Валера. Обладая приятным баритоном, он исполнял песни из репертуара Фрэнка Синатры и Элвиса Пресли. Успех был огромный, а иногда, после концерта, ему приходилось даже прятаться на мостике, куда посторонним лицам вход был запрещен, - от назойливых почитательниц его таланта, теперь уже из числа иностранных туристов. В тот год судно было зафрахтовано Балкантуристом и стояло на постоянной линии Несебр-Стамбул. Надо сказать, что Балкантурист в Болгарии был своеобразным государством в государстве. Основные поступления валюты в страну шли через него. Рассказывают, что все заседания Совета Министров начинались с докладов руководителей компании, а ее возможности в стране были безграничны. В отличие от нашего слабосильного Интуриста с идеологическими шорами на глазах Балкантурист качал валюту отовсюду, откуда только мог. Узкая прибрежная 370-метровая морская полоса Болгарии была благоустроена по высшим стандартам тех времен и сплошь забита отелями и местами развлечений, включая казино. Хорошо работали ребята! Зафрахтованная «Сванетия» тоже вносила свой посильный вклад в этот бизнес и, надо сказать, немалый. Придумали предприимчивые болгары вот что. Начали продавать билеты за валюту, конечно, для отдыхающих иностранцев, на однодневный круиз до Стамбула. Вечером те садились на «Сванетию», а с утра и до поздней ночи знакомились со Стамбулом, включая посещения ночных ресторанов с «танцами живота». Потом вновь возвращались на судно, а спустя несколько часов уже были в своих отелях в Болгарии. Круиз имел большой успех, поскольку проходил в условиях полного судового комфорта и при наличие баров, работающих круглосуточно. Это было немаловажным обстоятельством для скандинавов, изнуренных полусухими законами в своих странах и карточной системой продажи спиртных напитков. Они то и составляли большую часть пассажиров.
Многие из них так и не смогли повидать красот Стамбула, так как дальше стойки судовых баров ни делали, ни шагу. Потом их в невменяемом состоянии доставляли в отели, и, пробудившись, они с трудом вспоминали, что где-то побывали, но точно где, вспомнить так не могли. В дневное же время, до вечернего рейса в Стамбул, судно опять же без работы не стояло. По всему побережью продавали билеты на морскую четырехчасовую прогулку в открытое море, где экипаж выкладывался в организации спортивных соревнований, праздников Нептуна и прочих развлекательных шоу, вплоть до схода гостей на берег. Доставалось всем, но экипаж был постоянен, жизнерадостен и работу свою любил. Во всяком случае, по доброй воле судно никто не покидал и на грузовые суда не стремился. Маленький и уютный городок Несебр, расположенный на полуострове, стал родным для наших моряков. Валерий любил бродить по его узким старинным улочкам с мостовыми покрытыми булыжником. У дверей деревянных домов, порытых красной черепицей, сидели у лотков ремесленники и продавали свои поделки из кожи и металла. Харчевни выходили прямо на тротуар, и запах свежей рыбы, только что выловленной в море, плыл над городом. Впрочем, в районе порта он не мог заглушить «запахи моря» - йодистый запах водорослей, облепивших прибрежные валуны. Несебр славился своими закатами солнца. Описать красоту, утопающего в море вечного светила просто невозможно, а потому посмотреть на это чудо приезжали издалека. Сказочный город Грина - так определил Несебр для себя Валера. И иногда ему на полном серьезе казалось, что вот-вот из-за поворота ближайшей улочки выйдет Ассоль в белоснежном платье и, раскинув руки, бегом устремится в порт, куда на всех своих алых парусах мчится долгожданный корабль еще неведомого ей избранника сердца. Но Ассоль так и не появлялась, а в порту стояла белоснежная громадина Валериного парохода. Он вздыхал и отправлялся на вахту, оставляя на потом свои ожидания чуда. Так было и на этот раз. Вернувшись из делового посещения капитании порта, которое он совместил с очередной прогулкой по городу, Валера заступил на вахту и начал готовить судно к отходу. Наступал час знаменитого заката солнца. Валера вышел на крыло мостика и случайно бросил взгляд на небольшой пирс для катеров, расположенный почти рядом. Он был пустынен, но в центре пирса у перил стояла девушка в белом платье и широкополой соломенной шляпке. Девушка подняла голову и посмотрела на Валеру, который появился на мостике. Шляпка упала с ее головы и осталась за спиной. Резинка под подбородком не давала ей упасть на землю. И в это мгновения их глаза встретились… Кто бы, что бы ни говорил, а Валера впервые в жизни испытал удар молнии, наверное, и в душу, и в само сердце. Причем наяву. Причем с такими ощущениями, которые он никогда не мог вспомнить, да и не было их больше никогда. Осталось лишь картинка: на фоне бирюзового моря, в золотистых лучах заходящего солнца – девушка в белом, с рассыпанными по плечам льняными волосами и соломенной шляпкой за спиной. Она тоже подалась вперед и не отрывала взгляд от статной фигуры молодого моряка на мостике белоснежного лайнере, одетого во все белое, с золотыми нашивками на погонах и белой форменной фуражке с золотой кокардой. Сколько они стояли так, безмолвно глядя друг на друга, Валера вспомнить не мог. Потом внезапно подошел катер, и девушка, засмеявшись, прыгнула на его палубу. Катер дал ход и скрылся прямо в золотых лучах солнца, утопающего в бирюзовой глади моря. Каждый раз, заходя в порт, Валера бежал на этот причал. Ждал, ждал, ждал… Но девушка так больше никогда не появилась. Уже выросли внуки, поседел капитан дальнего плавания Валерий Юрьевич Солодовников, но при случае, бывая в Болгарии, мчался в Несебр и бежал на старый причал, на то же место, и продолжал ждать…
P.S. Собирается он в Несебр и этим летом.
|
