|
Юмор
Алексей Дмитриев (Брюссель, Бельгия)
РЕЖИССЕРСКИЙ ХОД
Вот говорят, что высшее образование нужно получать… Ну, да… Это раньше было просто, когда его бесплатное давали: пришел – и получил. А теперь не так, за все платить надо: иногда – знаниями, иногда – деньгами: хотя деньгами, конечно, чаще… А что делать такой, как я, у которой ни знаний нет, ни денег?
- Один тебе путь, Валь, – в актрисы идти, - задумчиво сказала Зойка, моя лучшая подруга, когда мы сидели с ней в подсобке и ели бутерброды с колбасой, сыром, чипсами и кетчупом: наше с ней фирменное блюдо.
Я чуть было чипсом не подавилась от такой неожиданности:
- Зой, ну какая из меня актриса, если даже продавщицей сюда не взяли, а только грузчицей? Сказали, что я своим видом всех клиентов распугаю…
Мы с Зойкой работаем в супермаркете: я – грузчицей, а она - кассиршей. И не то, чтобы она сильно красивее меня, или от нее клиенты не разбегаются: просто дядя ее – заведующий мясным отделом, вот он ее и устроил на чистое место кассирши. А так, без блата, и ее бы взяли только в грузчицы. Ну, а в этом и мне повезло: взяли бы ее грузчицей, так меня, вообще, сюда на пушечный выстрел не подпустили бы. И я это понимаю, и Зойка понимает: оттого мы с ней и лучшие подруги.
- В актрисы тебе, Валь, надо, - повторила Зойка. – Математики ты не знаешь, физики – тоже, сочинение даже по шпаргалке напишешь только за двенадцать часов и с тремя ошибками в каждом слове, и то, если это слово из трех букв… Как ни крути, а другого выхода у тебя нет – только театральный. Или тебе хочется до смерти ишачить, как сейчас?
… Я даже загрустила. Жила себе почти счастливо, а тут вдруг поняла, что выходов у меня в жизни только два: либо – грузчицей до смерти, либо – в театральный. Хрен, конечно, редьки и не слаще, но хрен в супермаркете намного горше этой самой театральной редьки.
- Ладно, - сказала я. – Ты меня, Зой, уговорила, только вот как же я туда поступать буду, если не разбираюсь во всем этом?
- А тебе и разбираться не надо… - успокоила меня она. – Ты ж в актрисы пойдешь? Так? А им, актрисам, ни в чем разбираться и не положено – за них все решают режиссеры.
- А где я режиссера возьму? Я…
- Да есть, есть уже режиссер, - прервала меня Зойка. – К дяде сюда один тип ходит – покупать мясные обрезки. Говорит, что для собаки, но по всему видно, что никакой собаки у него нет: иначе бы он ее сначала съел, а уж потом пришел за обрезками… Так вот, этот тип, он - театральный режиссер: дядю даже приглашал на спектакль в театр им.Маяковского, где временно декорации таскает.
- А чего ж он обрезки тогда жрет, если режиссер? - удивилась я.
- Валь… Ну, ты даешь! – захихикала Зойка. – Это ж человек искусства, понимать надо, у них все наперекосяк. И, вообще, я ж тебя за него не сватаю, а даю путевку в творческую жизнь: когда ты станешь знаменитой, ты хоть цветами делись иногда – вам, актрисам, их на каждый спектакль приносят…
- И много приносят? – заинтересовалась я.
- Ну, сколько купишь – столько и принесут, - пожала плечами Зойка.
* * *
Режиссер оказался довольно хлипкий, опухший, с клокастой бородой. Глаза у него бегали – и то, когда их было видно под набрякшими веками, но производил он впечатление знатока своего дела, и звали его Паша.
- Я формирую психофизический аппарат, как Пигмаллион ваял Галатею…
Я сначала даже не поняла, на каком языке он говорит, а когда поняла, тогда и спросила о цене…
- Вот, - сказал Паша. – Я не Немирович-Данченко, а лишь его любимый ученик. Так что, цена за урок – 100 долларов и бутылка водки. В час…
- А урок – сколько часов?
Он с минуту поглядел на меня, а потом, вздохнув, сказал:
- Чем больше, тем лучше!
Ну, может, он и хороший режиссер, но и я тоже людей знаю, в грузчицах два года работаю...
- Никаких там долларов, - отрубила я. – Бутылка водки.
- В час? – с надеждой спросил Паша.
- В час, - согласилась я. - Но это если пьем на двоих!
- Согласен, - быстро протянул мне руку Паша. – Рад появлению новой восходящей театральной звезды.
* * *
И вот наступил долгожданный день поступления. Мы с Пашей доехали до Арбата, хоть пришлось мне его пару раз отбивать от ментов, которые все норовили забрать его в вытрезвитель.
- Ты помни, - говорил Паша. – Не думай о том, что ты шепелявая, ног от тела не отличить, талия – под подбородком… Это все ерунда…
- Знаю я, знаю, - тормошила я его. – Ты главное скажи…
- Я и говорю главное. Главное: ты помни, что у тебя есть режиссерский ход… Решение... Понимаешь? И ты их всех – поразишь… А это основное в актерской профессии…
До лавочки в сквере ГИТИСа я донесла Пашу на руках, положила и пошла записываться на первый тур. Часа через два меня вызвали, и я пошла поступать в актрисы: у меня был режиссерский ход, а потому никакого волнения и не было…
...Большая комната, где-то вдали стоял стол, за которым сидели несколько человек, а уже за ними, за их спинами висел бархатный красный занавес, прикрывающий сцену. «Не наврал Паша, - подумала я. – Да, все как он и говорил…
- Подойдите к стулу и представьтесь…
Стул стоял метрах в пяти от стола. Я подошла, взяла стул за спинку – она хрустнула – и громко сказала:
- Пшваленштина Штупприштенкошупова…
Там, в центре стола, сидел какой-то старый и плешивый; он приставил свою синюшную ладошку к уху и попросил:
- Извините… А вы не можете повторить – кто Вы?
Я повторила, только уже раза в три громче. Плешивый застыл, будто ему дали обухом по голове, остальные члены комиссии начали переглядываться между собой, словно ища виноватого…
- Это… Это… - лихорадочно листала странички со списком какая-то мордатая тетка, покрывшись нездоровым румянцем. - Это… Валентина Шурупова.
Плешивый уже с вопросами не лез, он, вообще, не двигался, зато вылупился какой-то замухрышка с крашеными хной волосами, старый, как мир, но тщательно это скрывающий от самого себя.
- Вы – Валентина Шурупова?
Я поняла, в какую тупую компанию попала, но Паша меня ж предупреждал, что злиться на убогих не надо, а что надо – это кротость и понимание…
- Я! Пшваленштина Штупприштенкошупова… Я! - и подмигнула крашенному левым глазом – в правый у меня тушь натекла, так что я его уже минуты три, как не открывала…
- Читайте, - пугливо сказал крашеный и начал сползать под стол…
- Вожнешеновшский! Андрейштрей!
- Вознесенский. Андрей, - громким шепотом сказала та, мордатая с румянцем. – Мне кажется, я ее начинаю понимать…
- Да? И что ж вы нам прочитаете из Вознесенского Андрея?
- Антиштимпры…
- Антимиры, - вдруг догадался крашеный и, гордый своей сообразительностью, решил выползти из-под стола. – Читайте, деточка!
Я для начала сплясала чечетку, как было задумано Пашей: только вот, что две паркетины вылетели и попали именно в мордатую тетку, так это случайно получилось, в плане этого не было…
А потом я начала:
- Кошлоколшала! Гудошникшлши! Жшвонш! Жшвонш! Вамшм! Худошникшисы вшехш врешныш!
Паша предупреждал, что мое чтение всех поразит, но даже он при всем своем его уме и таланте не мог себе представить подобной реакции: у них всех просто челюсти отвалились: у кого – искусственные, у кого – еще свои.
Потом я подбежала к занавесу – тому, что был за их спинами – и зацепилась за него руками, при этом, виляя своим телом во все стороны и изображая колокол… Ну, Паша говорил, что когда такие строки «Колокола, гудошники, звон, звон, вам художники всех времен», тут надо изображать колокол – это убеждает…
- Вамшиш! Микелшаншшеллшо, Бррмшва, Даншынт!
«Еще больше извивайся, когда скажешь строчку «Вам – Микеланджело, Барма, Дант…» - говорил Паша.
Я сделала все, как надо. Только кто ж мог ожидать, что балка, державшая занавес, рухнет под моей тяжестью? И не просто так, куда-то рухнет, а на членов приемной комиссии?!
* * *
… Некоторые из них даже остались живы – ну, есть же в жизни везунчики. А я? Я на следующий год опять поступать в театральный буду – Паша обещал найти для меня еще более неожиданный режиссерский ход: тогда я уж точно поступлю, вот увидите!
Рисунок автора
|
