|
ИЗ ПОЭТИЧЕСКОЙ ТЕТРАДИ РАЗНОРАБОЧЕМУ ВОЙНЫ Отцу моему, Егору Никифоровичу
Вернулся с фронта
хмурый и больной.
– Скажи, отец, ну
как ты воевал,
Он медлит. Я же...
Разве ж видел я,
За всю войну...
Зато по мне, сынок,
Под Старой Руссой
в мартовской воде Вот так и воевал...
Он выбрал сук
литой, как бычий рог,
Я был мальчишкой,
он – лихой боец.
Шажками мелкими
ходил он по суку,
Горячий, страстный
глухариный ток
А он все пел, не
слыша ничего.
Крылом дремучим,
как лесная мгла, ПРОЗА ЖИЗНИ КУЗНЕЦОВЫ ЗВЕРЮШКИ Гриша Медведев, согринский кузнец и охотник, жил в добротном пятистенном доме, срубленном, как и все дворовые постройки – амбар, хлев, баня, сарай, – из смолистых сосновых бревен. Такими же бревнами, заплотом, был обнесен и весь его просторный двор с широкими, затейливо слаженными воротами и калиткой с тесовой кровелькой на двух столбах. Что делалось за этим высоким заплотом, мы, деревенские мальчишки, не знали. И только, проходя по улице, слышали, как там ворчали и грызлись собаки. У Гриши их было с полдесятка, и все низкорослые, лохматые, одним словом – дворняжки, смотреть не на что. И вот однажды эти ворота широко распахнулись, и во двор въехали две телеги, запряженные лошадьми. На телегах возвышались могучие медвежьи туши. Мужики, подвернув передки телег, свалили их на землю, и мы, мальчишки, да и не только мы – полдеревни собралось тут – обступили зверей со всех сторон, трогали их, и огромные косматые туши безвольно колыхались даже от не очень сильного толчка. Было это давно, еще в годы войны с фашистами, и хорошо помню, как поразили меня тогда эти могучие звери, особенно один с запекшейся на голове кровью и оскаленной мордой. Как не походило это на тот добродушный образ медведя, вынесенный мною из сказок! Но это впечатление детства. А вот теперь, когда прошло много лет, я вижу эту картину совсем по-другому. Когда сваливали медведей, лошади всхрапнули и забились, приседая в упряжи, и немало трудов стоило мужикам вывести их за ворота. Конечно, это были горе-мужики – старые, малые да увечные, кроме Гриши, которого оставили в деревне по брони: без кузнеца колхозу нельзя. В соседних дворах, чуя близкий медвежий дух, поскуливали собаки, не смея в полный голос облаять даже мертвого зверя. А Гришины дворняжки спокойно лежали у ног своего хозяина, часто кидали языками и лишь изредка щетинили загривки, посматривая на грозных хозяев тайги. Сам же Гриша сидел на крыльце дома и горестно вздыхал, рассматривая разостланную на коленях одежину: – Новехонький шабур порвал, холера! В че теперь оболокаться? – Моли Бога, что сам цел остался! – выходит на крыльцо жена Гриши. – Мне че его молить? Ты вон собачек моих хвали. Каб не они... Покорми, чай, заслужили. Гриша – великий молчун. И то, что он сейчас произнес речь, объясняется, видимо, уж очень большим его расстройством: шабур медведь-холера порвал да еще новехонький... Медведей Гриша сдал в колхоз и тем самым очень помог ему: шел весенний сев, и для пахарей медвежье мясо пришлось весьма кстати. А на завтра Гриша уже стоял в своей кузнице у горна, пошевеливал длинными коваными щипцами прикрытый угольками лемех и задумчиво смотрел в огненный зев горна...Что он там видел? Проникнуть в дремучие Гришины мысли было невозможно. Почему-то мне кажется, что чем человек молчаливее, тем он больше думает. Не думать человек не может. И молчуны, возможно, в мыслях своих скажут гораздо больше, чем самые неутомимые говоруны. Я любил Гришину кузницу. Стояла она на высоком берегу речки Согринки и, пожалуй, была самым бойким и веселым местом в деревне, тем более, что находилась в центре, и никто мимо нее ни пройти, ни проехать не мог. А нужда в кузнечном деле была у всех. Без кузнеца – нет деревни. По крайней мере, по тем временам. Вся "железная" работа – на его плечах. Поэтому никому из колхозников и в голову не приходило возражать, когда Грише за работу каждый день начисляли два, а то и три трудодня. Я стою у горна и старательно раскачиваю мех. Гриша, как всегда, молчит. На потном задубелом от огня лице играют блики горна, и кажется, будто оно выковано из меди, бесстрастное и непроницаемое. Но вот он делает едва заметный знак, и я перестаю качать. Гриша выхватывает из горна лемех, сбивает с него окалину и частыми, сильными ударами оттягивает лезвие. На мгновение сунув лемех в железный ящик с темной водой, он бросает его на землю, тряпицей вытирает лицо и принимается за следующий. Я снова, не ожидая знака, налегаю на рычаг, а Гриша тем временем извлекает из огня какую-то небольшую замысловатую завитушку и начинает колдовать над ней маленьким молоточком на остром кончике наковальни. Завитушка быстро темнеет, остывает и вдруг на самом носочке ломается. Кузнец, не глядя, отбрасывает ее в сторону. – Дядь Гриш, что это? Ответа я жду долго. Но не переспрашиваю. Лемех мой уже готов, и мне давно пора ехать в поле, на пашню, но покидать кузницу не хочется, тем более, что сейчас здесь никого нет, кроме нас, и мне лестно от того, что вот знаменитый на всю округу кузнец-охотник Гриша Медведев терпит меня и даже вроде бы как-то выделяет среди других парней. Может быть, потому, что я всегда охотно помогаю ему, не надоедаю разговорами, а, может, из-за книг, которые часто торчат у меня за брючным ремнем. Что ни говори, а книга у всех вызывает уважение.
– Резец хотел
сделать. Сломался, холера... – наконец, как бы самому себе говорит Гриша. Ложки! Да всей деревней мучимся мы без ложек. Металлические исчезли, а деревянных никто не делал. Я уж давно пытался вырезать их, но ножом много ли наковыряешь. Я беру свой лемех, незаметно подбираю сломанный резец и ухожу. Сколько я провозился с этим резцом дома! И все-таки заточил сломанный кончик. А когда сделал свою первую ложку, и она получилась удачной, мать даже прослезилась. Потом я наделал их больше и две, самые красивые, вместе с резцом понес кузнецу. – Хм, – сказал Гриша одобрительно, рассматривая ложки и резец. И это было для меня величайшей похвалой. А через несколько дней, когда я зашел в кузню, Гриша подал мне аккуратный с точеной ручкой изящный резец. И улыбнулся одними уголками губ куда-то в сторону. Резец так ловко лег в ладонь, что мое мальчишеское сердце дрогнуло! Кто еще в деревне мог сделать такое? Разве что отец... И, словно уловив мои мысли, Гриша как бы мимоходом спросил:
– Отец-то пишет? Гриша крякнул и зло сплюнул, а когда я уже собрался уходить, он извлек откуда-то добрую горбушку хлеба с куском сала и все это протянул мне. Это было невиданное для нашей семьи богатство! Краска залила мое лицо, и я стал отнекиваться, хотя, конечно, такого хлеба, а тем более, сала давно не видел. Но Гриша неторопливо завернул хлеб и сало в чистую тряпицу, сунул мне в руки и слегка подтолкнул сзади. Это сейчас я могу понять чувства Гриши, ведь у него не было детей, и жили они вдвоем с женой по тем временам в полном достатке. А тогда мне многое было непонятно. Но он-то хорошо знал, как трудно приходится таким, как мы, без отца в голодный сорок третий год... И все же после той такой неожиданной горбушки и сала я долго не мог зайти в кузницу. Было стыдно. Мне казалось, что уж одно мое появление там должно было говорить как бы, что я снова жду горбушки. И потому, когда у меня что-нибудь ломалось, я просил товарищей, едущих в кузницу, захватить и мою поломку. А мы уже косили сено, и у нас часто ломались косогоны и косы. И вдруг по всей деревне разнеслась весть, что Гриша Медведев нашел в лесу каких-то невиданных зверей и собирается ехать за ними. Тогда-то я и приехал к нему со своей сенокосилкой. – Ты где пропал? – вместо приветствия спросил он, набивая на колесо обод. Что мне было ответить? Я промолчал. Да он и не нуждался в моем ответе. Ему вполне было достаточно того, как я промолчал. Колесо вертелось под его ударами, и обод с одной стороны надвигался на него, с другой - сползал. Я приставил к ободу кувалду, и вскоре он плотно охватил и сжал все колесо. И только тогда я насмелился: – Дядь Гриш, верно говорят, что вы нашли... Он утвердительно кивнул и стал снимать передник: – Поедешь со мной? – Я?! Предложение было настолько неожиданным и лестным, что я даже слегка растерялся и потому не сразу ответил. А он уже шел к выходу... "Но как же моя косилка? Ее же надо починить?..". – Горн вон холодный, – словно поняв мои мысли, бросил на ходу Гриша. – Распрягай лошадей, поедем за углем. Заодно и зверюшек привезем. Через полчаса мы уже были далеко за деревней. Гриша ехал впереди на бричке, я позади на телеге. Так проехали молча километра четыре. Поля давно кончились, ехали лесом. Места были мне знакомы: сюда мы иногда забирались на рыбалку. Дальше, вверх по Согринке, наш колхоз выжигал уголь. Наконец, мы свернули с наезженной дороги и двинулись по некошеному травищу. А вот и углище. На дне огромной ямы возвышалась гора красивых, точеных кругляков-поленьев темного цвета. Это и был древесный уголь, выжженный из нетолстого березового кругляка. Мы распрягли Гришиных коней, спутали и пустили пастись, и они тотчас утонули по грудь в травах; потом быстро нагрузили бричку и на телеге поехали к реке. Все это время меня мучила мысль: что за диковинных зверей нашел охотник, за которыми не пожалел гнать лошадь?
– Дядь Гриш, а как
их зовут? – не выдерживаю я. На этот раз он отвечает на редкость быстро: Показалась река с труднодоступными, заросшими черемушником и кустами смородины берегами. И вскоре мы остановились. Дальше ехать было невозможно. Гриша привязал лошадь к дереву, вынул топор, и мы начали продираться к реке. Я шел следом, ловя отводимые Гришей упругие ветви. Изредка он, коротко взмахнув топором, ссекал мешавшую чащину и отбрасывал в сторону. Река открылась перед нами широким темным омутом с обрывистыми противоположными берегами; но мы спустились чуть ниже по течению и на пологом песчаном берегу остановились. Густой смородинный дух стоял в воздухе. Гриша осмотрелся: – Однако, здесь... Впереди обозначилась небольшая заводь, и какие-то звери стремительно метнулись в чащу. А на берегу... Уставив на нас пустые глазницы и оскалив зубастые пасти, у самой воды лежали два длинных скелета... Когда мы подошли поближе, Гриша даже присвистнул и растерянно развел руками: – Однако, они были, как живые. Я даже испугался тогда: глаза блестят, хвосты в воде шеволятся... Эх, надо бы третевдни забрать! Мы стояли на тихом бережку и разглядывали неведомых нам зверей. Метра по два длиной. С крутыми белыми ребрами и густыми, в палец длиной зубами они, казалось, все еще пошевеливали хвостами. А вокруг на песке виднелось множество отпечатков – следы пиршества ночных и дневных хищников. Кое-где на скелетах еще болтались куски кожи, и на всех четырех лапах хорошо сохранились темно-зеленые перепонки.
– Наверно, это
водяные ящеры, дядь Гриша, – сказал я, припомнив что-то из учебника зоологии. Когда мы привезли останки кузнецовых зверюшек и сгрузили возле правления колхоза, собрался весь народ деревни. Охали, ахали, дивились... Позвонили в район. На другой день приехали из города знающие люди и увезли скелеты в музей. Они точно сказали, что зверюшки эти – водоплавающие ящеры, и жили они больше миллиона лет назад. И долго расспрашивали кузнеца Гришу и записывали, как выглядели эти ящеры, когда он нашел их, не осталось ли чего у них в желудках, так что бедный Гриша потел-потел, отвечая на вопросы, наконец, не выдержал, махнул рукой и пошел прочь, показав ученым широкую спину. А вскоре Гриша передал свое железное хозяйство двум инвалидам, вернувшимся с фронта – один без ноги, другой без руки; но вместе они с горем пополам все-таки заменили Гришу. Воевал кузнец-охотник Гриша Медведев храбро, не к одному ордену был представлен, но домой к своей жене и кузне не вернулся. Пришла только маленькая бумажка-похоронка уже из самой Германии. Погиб старшина Григорий Медведев смертью героя, было сказано в ней. С тех пор прошло уже больше полвека, поумирали старожилы, выросло новое поколение, и о кузнеце-охотнике Грише Медведеве теперь почти никто не вспоминает. А вот глубокий омут за углищем знают все. Там водятся большие щуки и даже сомы. Но мало кто помнит, почему зовется тот омут и берег с густыми зарослями черемушника и смородины Кузнецовыми Зверюшками.
ЗАМЕТКИ У ОБОЧИНЫ
- Алексей,
обратите внимание, у меня полная коллекция Литературных Памятников.
*** ***
- Леша, что такое
парадокс? *** Вадим. Прекрасное название для вибратора. *** Как-то пришлось съездить в "русское" гетто. Brighton Beach. В витрине плакат, гласящий "Очки против солнца. 50% off". *** Brooklyn. Brighton Beach. Магазин сантехники. Рекламный плакат: "25 лет в бизнесе. Продается все". Интересно, а до этого как было?
*** ***
Ресторан.
Треплюсь с Алешковским. Подходит полуинтеллигентного вида
*** *** Стрижов Шабалину: «У нас с тобой разные вкусы. Мне, например, Высоцкий не нравится». Шабалин в ответ: «Ты бы ему тоже не понравился».
***
***
*** *** Антонов: «Стою на улице, чувствую в меня какая-то еда летит, оказалось, Cаша шваброй блевотину из бара на улицу выметает. Я ему говорю, что не удивлюсь, если на следующий день он в меня говном бросаться начнет. Я-то ничего - стряхнул капусту с одежды, зеленый горошек из головы вытряхнул, а мой собеседник музыкант-гешпанец был когда-то в белом костюме. A Саша, мудак, ничего не понял: так я же, говорит, для бара старался, чтобы блевотины на проходе не было. Я сказал, что буду лично следить, чтобы унитаз в баре не засорился. Обиделся, идиот». ***
Сентябрь, 11-е.
Руины WTC.
Сижу с несколькими пожарными и каким-то человеком с пивным животом из
NJ.
У нас перекур. У толстого человека звонит мобильник: ***
Из разговора с
писателем, журналистом Джимом Мозли: *** New York. Staten Island. Hylan blvd. ***
Заглянул в бар с
американскими писателями Джимом Мозли и Томом Хакни. Семидесятилетний Мозли
добрался до стойки первым. ***
Америка. 1999.
Заполняю анкету в каком-то учреждении. По старой привычке, делаю это с учетом
отчества. Алексей Игоревич... *** Штат Кентукки. Городок Луисвилл. Пенсионный дом «Shalom Tower». Перевожу: «Башня с приветом». *** Юля Тролль грациозно поднимает рюмашку и произносит тост: «За нас с вами и за хуй с ними!». ***
Конец 80-х. У
Тёркиной умирает мать. ***
В Нью-Йорке, на
открытии третьего кинофестиваля русского кино Александр Журбин решил
повыделоваться... по-английски. Итак, открытие третьего "Кинотавра", на подиум
поднимается композитор Журбин: Последнее время по телевизору часто крутят рекламу какого-то бродвейского шоу, где рефреном хор кричит "It's hot!". Всё бы хорошо, но мне, почему-то, слышится "Джихад!". ***
Середина 80-х.
Сергею Довлатову померещилось, что жена Лена ему изменила. ***
Из разговора
истерички Юли Тролль и графоманши Ксени Тверитиной: ***
Журналист "Нового
Русского Слова" Саша Грант весьма своеобразно снимал девушек в Москве. Он
убеждал их в том, что является космонавтом. Когда же наивные создания
интересовались у Саши, много ли он зарабатывает, то "космонавт" грустно опускал
голову и молвил: ***
Я - диссиденту
Пипченко: ***
Недавно благодаря
другу два моих прозаических произведения попали на стол главного редактора
газеты одной популярной газеты Нью-Йорка. Он позвонил мне на следующий день:
Возлияли. Много.
Очень. Утром блуждаю по квартире в поисках опохмела (коньяка). Помню, что
оставалось. В сердцах ору на спящую братию: ***
Антонов: ***
Звонит Неизвестный
Захарову: *** Плохому танцору мешают яйца, а хорошему – член. *** Художник Костя Боков: «Хочу умереть от голода». *** Не люблю окололитературных дам. Подстилки! Они даже старости своей не замечают. Тьфу! Особенно противно, когда они «свои» беспомощные «Воспоминания» издают! *** Если мы с памятью друг другу не изменяем... *** Как-то ко мне в гости привели красивую утонченную девушку. Пианистку. Матерился с опаской. Впервые. Ах, какая барышня! Даже переспать неудобно... ***
Ругают, ругают,
поносят глагольную рифму; но как прекрасен Мандельштам(!): *** В детстве я «получал» по заднице, спине, рукам, животу, затылку, лицу. Руками и ногами. В основном - от отца. «Отеческие подарки». Последние годы (более декады) мне достается только по голове, но от жизни. Что больнее? Конечно, последнее. Как же это замечательно, что отсутствует возможность вернуться в детство, эта нелегкая для многих родителей дилемма.
|
