|
ИГРУН Книги он начинал читать с последних абзацев: хотел быть уверен, что все кончится хорошо... - Начинать с конца? Это противоестественно, - корила его прабабушка. - Как если бы жизнь начиналась со старости, а завершалась бы юностью. Всему свое время! Прабабушке перевалило за девяносто. С точки зрения жильцов дома у н е г о были и другие негативные странности. К примеру, он играл на рояле. Если б на пианино, куда бы еще ни шло! Но рояль... Летом классическая музыка особенно раздражала. "Запри окна!" - орали ему со двора и из негодующих соседних квартир. Он затворялся и задыхался, но играть продолжал. Его и прозвали - Игрун. Придурком же считали по той причине, что он зачем-то всегда и во всем сознавался. Эту болезнь обнаружили еще в раннем детстве... Однажды дошкольник Игрун уронил с балкона пятого этажа цветочный горшок. Горшок благополучно разбился вдребезги. К счастью, на пешеходной дорожке не было пешеходов. Но Игрун сбежал вниз и стал всем объяснять, что уронил именно он и что горшок мог бы расколоться не об асфальт, а об чью-то неповинную голову. Это стало его привычкой: извиняться даже за то, что не произошло, но могло бы произойти. Из-за странной потребности уступать свои места всем без разбору Игрун в автобусах и троллейбусах вообще не присаживался. А если кто-то не мог втиснуться в лифт, где он уже уместился, Игрун в знак солидарности лифт покидал. Да к тому же просил прощения неизвестно за что... - В лифте и городском транспорте места, пожалуйста, уступай. Раз тебе так удобнее. Но не уступи по инерции и предназначенное тебе место в жизни, - предупредила его прабабушка, которая, впрочем, и сама готова была всем уступать. Но не в тех случаях, когда дело касалось правнука. - В автобусах и троллейбусах тебя, в конце концов, пусть толкают, но не позволь затолкать свое будущее! Он, тем не менее, постеснялся единолично получить первую премию, присужденную ему на конкурсе в музыкальной школе... И попросил разделить награду между ним и учеником, который едва удостоился "поощрительной грамоты", но у которого мать была инвалидом, а больше вообще никого не было. - Ты и впредь собираешься отдавать другим половину своих успехов? - Прабабушка не осудила его, а лишь задала вопрос. Прабабушку Игрун регулярно вывозил в коляске на свежий воздух. И катал по двору, поправляя время от времени плед, которым были укутаны отходившие свой век ноги. - Выпендреж! - высказался в связи с этим Батый - уже достигший совершеннолетия парень, сочетавший по-монгольски узкие глаза с вызывающе широкими плечами, которые он вдобавок выпячивал, словно тяжелоатлет перед поднятием штанги с гирями. Прозвище было точным и потому, что иго Батыя плотно нависало над завсегдатаями двора. Игрун же был скроен худощавым и невысоким. Да еще и с рождения плохо видел. Лицо его предваряли очки. Внешнему облику они добавляли интеллигентности, а дворовой компании - раздражения. Игруну было четырнадцать. Под пятой у Батыя давно был не один только двор, а, как считалось, и весь переулок. Это тоже соответствовало его прозвищу: оно предполагало власть на масштабном пространстве. - Почему иго? И что за пята? - неожиданно спросила прабабушка. - Отчего мы так склонны плохо думать о людях? А этот Батый, оказывается, весьма добрый малый... Сказав тогда "выпендреж", он пошутил. Как торопимся мы со скверными выводами! И обобщениями... Стремление добираться до истины и обнаруживать свою вину охотней, чем вину окружающих, Игрун перенял у прабабушки. "Ноги все слабее, разум - все сильнее. Хорошо, что не наоборот!" - говорила она о себе. Выяснилось, что днем приходила ее подруга одногодка Мария Никитична из соседнего корпуса. Одногодка восторженно известила, что в ее жизни наступила новая эра: раньше ее поддерживали прабабушка, Игрун и костыль, а теперь она оказалась за широкими плечами Батыя. - Видела его плечи? - вопрошала Мария Никитична. – У меня отныне тоже есть правнук! А началось все случайно: наткнулась на него во дворе, когда у меня прорвало трубу, и я взывала о помощи. Представь, он в два счета спас мою старинную мебель, а мятежную трубу укротил. Могучий такой и, можно сказать, "на все руки"... Я пыталась совать ему деньги – не взял. "Если еще чего понадобится, зовите!". Я и зову, а он откликается: то в аптеку, то в магазин. Даже с уборкой справляется лучше любой уборщицы. Я не злоупотребляю, конечно... А во дворе ему приходится быть Батыем: "Надо в руках держать: сами знаете... наркотики, алкоголь. Тут глаз да глаз требуется!". Это его слова. Глаз да глаз, то есть два его глаза, щурятся, как у снайпера. Но, на самом деле, он печется, оберегает! Одногодка любила повторять, что в душе ощущает себя гимназисткой (которой перестала быть больше семидесяти лет назад!). Она была благодарной и эмоциональной по-гимназистски. -
Дитя ты
мое! - восклицала прабабушка. Когда одногодка принималась за что-нибудь благодарить, прабабушка, усекая минуты, смотрела на ручные часы: - Экономь время: нам с тобой так мало осталось. Игрун же и сам рассыпался в больших благодарностях даже по малым поводам. И в этом смысле тоже Никитична была Игруну близка. Встречались с одногодкой не часто: ей, как и прабабушке, трудно было передвигаться. - Дружеские союзы не определяются количеством встреч. А если б определялись, самым большим моим другом считался бы дворник: я вижу его почти каждый день, - рассуждала прабабушка. Ноги ее, действительно, становились все слабей, а разум - все сильней и острей. История с Батыем заставила прабабушку убеждать правнука и себя, что выносить приговоры имеет право лишь суд: он располагает всеми фактами и деталями, ему известны смягчающие вину обстоятельства. А сколько у Батыя таких обстоятельств! Чуть не с рождения сирота... Грубоват? А у кого было научиться ласковости? Не исключаю, что, увидев, как ты закутываешь мне ноги, он потянулся к добру. Вслух сказал "Выпендреж!", а сам потянулся... - У меня тоже есть правнук! - не утомлялась повторять Мария Никитична. Это несоответствие возраста и пылкой эмоциональности прежде вызывало у Игруна нежность и жалость. Ему хотелось заслонить Никитичну, защитить. И то, что это сделал Батый со своими плечами, требовало незамедлительно перед ним извиниться. - Прости, что не понимал тебя... И
несправедливо к тебе относился. Батый растроганно похлопал виноватого по плечу, но длань его оказалась такой, что Игрун помимо воли пригнулся. И удовлетворенно подумал, что сила, которая на миг пригнула его, умеет быть надежной и, если надо, пригибать зло. Каждый может невзначай кого-то обидеть... Но и перед теми, к кому он был хотя бы мимолетно несправедлив, Игрун извинялся так, будто совершил преступление. Люди норовят избавиться от чувства вины, как от тяжести, а он это чувство не отпускал от себя. И при каждой встрече с Батыем спрашивал: - Ты не сердишься? Тот расширял насколько мог монголоидные глаза свои, чтобы сквозь них пробилась его благосклонность... Полгода Мария Никитична восторгалась... А потом вдруг приковыляла в слезах. -Что стряслось? - Прабабушка взглянула на одногодку как на правнучку, которую кто-то обидел. - Батый требует, чтобы я завещала ему квартиру. "Детей у вас никогда не было - значит, и внуков-правнуков негде взять. Вы вот и назвали меня своим правнуком. Я не просил. Подтверждаете?". Сначала ласково уговаривал, объяснял, что от его предложения мне будет лучше: дескать, когда отойду... он все сохранит, как при мне. А после вдруг взорвался!.. Стал перечислять, что для меня сделал. Я говорю: "Спасибо...". А он отвечает: "На спасибо иномарку не купишь!". Я говорю: "У меня есть больная сестра". А он отвечает: "У нее есть своя квартира". Я говорю: "Сестра сможет мою квартиру продать - и долго жить на те деньги". А он: "Вы с ней и так уже долго живете!". И сжимает в руке мои документы: "Вот они где!". Один раз, чтобы я перестала спорить, так меня на стул усадил, что плечо до сих пор... - Что же делать? - неизвестно к кому обратилась прабабушка. - Как поспешно меняем мы свои точки зрения и как легко позволяем себя запутать! Сперва разглядели - и согласились с его прозвищем, потом он прикинулся нянькой - и мы сразу обворожились... А теперь берет на испуг. - Не берет, а уже взял. Смерти не
страшусь, а его... Слышала, его все боятся. Он вышел в коридор, а потом, незаметно для одногодок, - на лестничную площадку. Спустился во двор... Батый оказался там. Хилый с виду, беззащитный Игрун сперва взглядом своим, сквозь очки бросил амбалу вызов. А потом четко, почти по слогам произнес: - Оставь в покое Марию Никитичну. - Что-о? Что-о, придурок? - Оставь в покое... - Извинись! - перебив Игруна, вполголоса приказал Батый. - Ты ведь любишь просить прощения? - Это ты перед нею встань на колени... - А тебе-то какое дело? - поспешил проявить свою верность Батыю один из его адъютантов. - Тем, которые на роялях играют - до всего дело…- пояснил Батый. Он был коварней и хитрей этой фразы, но произнес ее нарочно, чтобы его дворовому окружению было понятно. - А ты, придурок, себе заруби: будет, как я хочу! Игрун приподнялся на цыпочках и поднес к носу Батыя фигу. Батый рассмеялся. От неожиданности. Игрун возвращался из музыкальной школы... У него была манера задумываться на улице, размышлять на ходу. Он спотыкался, наталкивался на прохожих, а бывало - и на столбы. Как всегда, извинялся: перед прохожими искренне, перед столбами - автоматически. "Ты же можешь натолкнуться и на троллейбус!" - волновалась прабабушка. - Если тебе нужно отвлечься, присядь на скамейку". У бабушек и дедушек его были другие внуки, родители хронически пребывали в дальних командировках, а прабабушка столь же хронически была для него свободна. - Отдыхать от жизни - не привилегия, а наказание. От этого наказания правнук меня избавил! Они одинаково принадлежали друг другу... Просьбы прабабушки исполнялись немедленно, - и скамейка, о которой она сказала, сразу же нашлась недалеко от подъезда. По дороге домой Игрун опускался на нее, чтобы призадуматься... о музыке, о гармонии и дисгармонии в окружающем мире. Он был верен не только людям, но и тем предметам, земным пространствам, которые полюбил. В том числе и скамейке вблизи от дома - вылинявшей, с тоже ослабевшими от времени ножками. Он редко обходил ее стороной. Тот вечер требовал подведения итогов, поскольку утром Игрун поднес фигу к носу Батыя. Тяжелая крышка необычно огромного люка, что расположился у ножек скамейки, была кем-то сдвинута. Этого Игрун не заметил: он уже погрузился в раздумья. И с рождения плохо видел... Игрун наступил на крышку - она поддалась, люк разинул перед ним свою круглую пасть. И проглотил Игруна... Крышка вернулась на положенный круг - и захлопнулась западня. Игрун ударился головой о металл... Надо было изо всех сил кричать, но сил у него не было. Или он потерял сознание... А может быть, постеснялся... Книги он начинал читать с последних абзацев: хотел быть уверен, что все кончится хорошо...
|
