Александра Лиходед
                (Канада)

ЦИКЛОП
(Окончание. Начало см. в №212)

К весне бабушка все-таки померла. Столкнувшись со смертью лицом к лицу, Грашка даже не поняла поначалу что это уже непоправимо. Она по-хозяйски позвала теток обмывать бабушкино тело и заплатила им денежку. Наняла копарей, уж знала, кого просить о том надо, деда Илью соседа послала за крестом и гробом в город и назначила день похорон. Ей все помогали, но давали возможность  думать, что все это на ее, Грашкиных плечах, что заставляло ее быть  собранной и сильной. На поминках, которыми руководила тетка Таня, Грашка бегала с посудой от столов к летней кухне, где разливались по мискам щи и лапша. А под самый вечер, когда у стола остались только те, кто помогал ей все эти два дня, Грашка забилась в самый угол, подтянула колени к подбородку и вдруг впервые осознала, что никогда уже не будет ее бабушки рядом с ней. Она зарылась лицом в подол и впервые за все это время разрыдалась в полный голос, вскрикивая как от ударов. Тетка Таня прижала ее к себе крепко и затянула свою длинную, красивую песню. Грашка уткнулась ей в плечо и стала затихать, растворяясь в тягучем соке Таниной песни. Та покачивала ее на своем плече и пела, пела. Грашка не видела, как пришел Васька Шевченко и принес красивый транзистор. Чтобы Грашке было не страшно спать по ночам. Транзистор был почти новенький, взрослые забеспокоились, но Васька объяснил, что отец сам ему его отдал для девочки. Васька поставил сверкающую штуку на стол и почтительно удалился. Грашка уже спала на плече Тани-певуньи и не помнила, как ее снесли в дом на старый диванчик, как поставили транзистор в изголовье.
            Там за столом взрослые обсуждали дальнейшую Грашкину судьбу. В неполных одиннадцать лет ее нельзя было оставлять одну. И постановили определить к ней на постой семью туркменов, которые прибились в деревню пару месяцев назад и жили на колхозной бригаде в старой развалюшке. Туркменов было семь душ. Старый черный мужик и такая же черная его жена-старуха, и дети, пятеро, тоже старые и черные. Когда Грашка их впервые увидела, она испугалась не на шутку. Говорили они плохо по-русски и все ей чего-то толковали на непонятном гортанном языке, улыбаясь белыми зубами широко и ясно. Вскоре Грашка их перестала бояться, и они распределили три бабушкины комнаты поровну. В самой маленькой определили стариков ( как потом выяснилось, им было не более 40 лет). Маленьких детей, троих - в среднюю комнату, а старших, вместе с Грашкой - в переднюю, большую и просторную. Единственно, на чем настояла Грашка, это чтобы бабушкину кровать никто не занимал. Эта кровать так и осталась стоять в белых накидушечках, как памятник ей. Даже малыши быстро освоили, что кровать не для игр и прыгать на ней нельзя. Старые туркмены вместе с морщинистыми детьми скоро стали молодеть, и все их морщины расправились. Оказывается ,от долгого голодания даже дети становятся похожи на жалких и уродливых старичков. Отец большого семейства Ханджар, что в переводе означало кинжал, несмотря на имя, был очень добрым и работящим. Он устроился в колхоз работать скотником и так старался, что вскоре его сделали бригадиром. Он так и не освоил свободно русскую речь и все больше молчал. Но понимал всё, что ему говорили, был самым быстрым в работе, да к тому же еще и не пил совсем. Мать - Айболек (часть луны) была тихой и приветливой. Она вкусно готовила и сама шила детям одежду. Она и Грашке сшила чудесное красное платье и отделала его красивой вышивкой так, что глаз невозможно было отвести.
            Однажды попросила она Грашку помочь ей переделать имена детей на русский лад. Целый вечер Грашка сидела с химическим карандашом во рту и все старалась как можно покрасивее переделать трудно выговариваемые  туркменские имена. И вот, что получилось в итоге - самого старшего брата по имени Галыч, Грашка окрестила Геной, вторую сестру Язджемал (весенняя красавица) назвала Машей, Гараджа (черненький) стал Жориком, Гылыч (шашка) - Леней, а самая маленькая Акгыз (белая девочка), белокурая и светлокожая, стала Светочкой. Вот так вся семья поменяла имена. Ханджара уже давно окрестили на ферме Пожаром, а Айболек все бабы звали Анной. Только фамилия у них и осталась старой - Ханамовы. Ханамовы были словно крохотная армия, все у них было распределено и каждый знал свои обязанности не хуже хорошего солдата. Команды Анной раздавались тихо, но никто никогда с нею не пререкался. Каждый делал часть своей работы, и все в доме ладилось. Вскоре Пожар с Генкой отремонтировали крышу бабушкиного дома, и все было готово к зиме. Анна очень  жалела Грашку, звала ее нежно Гращю и ласкала так же часто, как и собственных детей.
            Настала осень, и вдруг в ворота постучали. Грашка первой услышала стук и, подхватив Светочку, подбежала к калитке. За дверями стояла красивая черноволосая женщина. Грашка сразу ее узнала. Она смотрела на нее своим глазом, не мигая, и боялась расплакаться. Она не любила плакать и каждый раз, мысленно переживая это мгновение, она клялась себе, что ни за что не станет плакать перед своей матерью, что напротив, будет улыбаться. Слезы катились, предательски заливая щеку. Губы дрожали... Черт, черт... Она опустила лицо в распущенные Светкины волосы. Чуткая девчушка сразу почуяла неладное и громко заревела. На пороге дома появилась Анна, с мокрыми мыльными руками. Она вытянула шею и поглядела на женщину.
            - Гращю,- протянула Анна,- кто к нам пошел?
            Грашка подняла глаз и, вглядевшись в лицо матери, сказала тихо:
            - Это моя мать, Анна, это только мать...
            Анна развела руками и сказала:
            - А-а-а.....
            Мать не стала просить прощения за то, что так долго не писала, за то, что не приехала на похороны, за то, что даже после похорон не поинтересовалась с кем и как жила Грашка. Она прошла в дом и, сев на бабушкину кровать, стала разворачивать пакеты с подарками для Грашки. Анна собрала всех детей и увела их на ферму к мужу, чтобы никто не мог помешать разговору матери с дочерью.
            Когда сумка опустела и все подарки были сложены небольшой горкой на кровати, женщина подняла глаза и сказала:
            - Я проститься приехала, Граша... Ты большая уже. Вон и у тебя уж семья новая...  Николай не хочет тебя в Москву брать... - и вдруг затараторила скороговоркой, -  да и не можем мы, у нас квартира коммунальная, одна комната всего и есть на троих. На заводе Коле обещали квартиру новую, да все не дают никак. Я сколько заикалась про тебя... он ни в какую. Да ты и так уже хорошо тут устроилась. Вон у тебя новые братья, сестры, хоть черные, но может неплохие-то.
            - Хорошие... Они очень хорошие, мама, ты не беспокойся. Да и не черные они уже. Они раньше были черные, а теперь совсем не черные. А Светочка у нас так и вовсе беленькая. Да и вообще,- засмущавшись вдруг,- какая разница, черные, белые, они хорошие и все...
            - Да-да, хорошие... черные-белые, хорошие и все, - мать словно и не слышала ее, перекладывала пакеты с места на место. - Я тебе тут привезла на вырост туфли свои, они мне малы, да костюмы свои почти не ношенные, платья, да новый сарафан ни разу не одеванный, еще сорочку ночную на вокзале купила тебе, и лифчик, скоро ведь уж понадобится, шоколады привезла и сосулек разных...
            Ольга не смотрела на дочь, она вертела головой во все стороны, словно боялась поднять глаза на Грашку. А Грашке было так ее жаль в этот миг, так жаль, словно на лице у матери появилась зияющая рана и все расширялась и расширялась, уже и грудь кровоточила, и руки, и плечи... "Как же ей плохо-то бедной, как плохо", - носились в Грашкиной голове черными мухами тошные мысли, и было жаль ей эту, ставшую чужой, женщину и не знала она, как ей помочь и как ее успокоить.
            - Мама, ты бы встала с бабушкиной постели, на ней после бабушки никому сидеть нельзя, а подарки ты зря везла так далеко, у меня ведь все есть, мне не нужно ничего. Еще и бабушкины ведь вещи остались, - только и сказала Грашка, глядя на мать светло и ясно.
            - А, да-да, бабушка...постель, да, конечно, я не подумала, а подарки тебе пригодятся, оставь...
            Она встала, походила взад-вперед и резко вдруг развернувшись, пошла к двери:
            - Мне пора... Мне ехать надо... обратно, домой, в Москву. Там Коля и Николушка... Я пошла.
            - Мама, а на кладбище к бабушке разве не пойдешь?
            - На кладбище? Да-да, на кладбище... Пойду, нет, не пойду. Пойду на вокзал, там поезд на Москву через два часа назад отправляется. Не поспею я на кладбище, да и не нужно это мертвым. Зачем им надо, чтоб живые к ним на могилы ходили? Им не надо этого. Ведь правда не надо?
            - Не надо,- промолвила Грашка, жалея мать,- Правильно, не ходи, лучше поезжай к Николушке и не горюй. Все у меня будет хорошо. Да у меня и так все хорошо. Видишь? У меня и крыша новая, и сестры, и братья теперь, и Пожар с Анной меня как родную любят. Поезжай мама, прощай.
            Ольга подошла к двери, обернулась, сделала движение, словно хотела обнять дочь, но не решилась и вышла на улицу. Грашка догнала ее во дворе, обхватила  руками за плечи и прижалась к ее спине. Ольга напряглась и ответила легким похлопыванием по Грашкиной руке.
            Грашка провожала мать до самого автобуса, через всю деревню. Она держала мать за руку. Деревенские выходили и смотрели вслед, осуждающе показывая пальцем вслед красивой женщине, ведомой Циклопом за руку. Грашка посадила мать на автобус, помахала приветливо ей вслед. Ольга села на заднее сиденье и, когда автобус уже тронулся, она высунула голову в узкое окно и прокричала как-то сдавленно и неестественно, словно горло ее пережали удавкой:
            - Прости меня, доченька!
            - Конечно, мамочка, милая, конечно, прощу.
            Автобус двинулся рывком, Ольга ударилась об алюминиевую скобу, сморщилась и заплакала, так и не убрав голову внутрь. Просто смотрела на дочь, махавшую ей вслед, и плакала... Она уже не слышала, что кричала Грашка ей вслед. Пыль поднялась густым облаком и окутала автобус. Грашка осталась там, за этим облаком, за пределами ее взгляда, в той прошлой жизни, которой уже словно и не было...
            - Конечно, мамочка, конечно, милая...
            У колонки стояли деревенские бабы и сокрушенно качали головами, а Грашка повернулась и пошла домой.  Автобус увез уже чужую ей женщину, и ничего, что связывало ее с той белокурой памятью о светловолосой матери, не осталось. Всё исчезло куда-то, как исчезло облако пыли от  автобуса. Грашка упала на бабушкину кровать и пролежала так до темноты, без слез, а вечером Анна позвала ее к столу, где стояли «гара чорба» (суп с помидорами) и «гатлакты» (слоенные лепешки), которые Анна готовила в самодельной глиняной печке. Никто ее не спрашивал ни о чем, и Грашка была очень благодарна им за это. Генка шутил весь вечер, а Маша с Леней даже разыграли историю из восточной сказки, Света хохотала и пела по-туркменски вместе с Анной, а Пожар вытащил свою цамбру, маленькую, не больше скрипки, с двумя жильными струнами, и заиграл какую-то странную, словно неземную музыку, больше похожую на протяжные стоны змеиной речки, или вой ветра в беркутячем ущелье. В этих звуках было столько естественной силы и столько искренности, что сердце уплывало вслед за ними, и, казалось, земля растворяется под ногами, и всё смешивается - детский смех, боль, запах супа, тепло лепешек, пыль автобуса и голос матери: «Прости!..».
            Пожар пел и  одновременно постукивал ногой о ножку стола, Анна тихо подхлопывала ладонями и вовремя вставляла нужные тонкие звуки. Получалось красиво... Грашке было хорошо.

                                                           ***
            -... Голубая косыыыыынкаааыыы на зеленой травееееееееееыы...
            Закончили свою трагическую песню певуньи. Татьяна встала и подошла к Грашке. Вытащила из кармана красивый газовый платок, синий, как раз к  Грашкиному синему глазу.
            Грашка повязала косынку на голову, сидя на кастрюле, с достоинством поправила свое красное, вышитое туркменским синим узором платье и привычно прикрыв мертвый глаз ладонью, взглянула на Татьяну:
            - Спасибо.
            - Не за что.
            Татьяна смотрела на нее и улыбалась. Она знала уже, что все, кто сегодня пришел к ней в гости, принесли денег, кто сколько мог, и завтра  Татьяна поедет в город - покупать голубой глаз для Грашки, чтобы ее больше никогда не звали Циклопом.
            Грашка еще не знала об этом. Она о многом еще не знала. Например, о том, что пройдет всего восемь лет, и та же Татьяна будет петь на ее свадьбе свои красивые песни, что Анна и Пожар будут сидеть и гордиться своей голубоглазой красавицей-дочкой. Что Васька Шевченко будет самым счастливым женихом в целом мире. Она еще не знала об этом, но она никогда не сомневалась в своей любви ко всем этим людям.
            - Спасибо,- еще раз повторила она, глядя на Татьяну.
            - Не за что,- ответила та.

************************************************************************

 
      Нина Юдичева
       (Германия)

ФРАЗЫ

Если Вам пожелали «скатертью - дорога», требуйте скатерть-самобранку. 
Если кошки скребут на душе, напоите их молоком.
Когда ставишь ребром последний грош, постарайся, чтобы выпал орел.
Если ударил гром среди ясного неба, значит, небо только казалось ясным.
Если уж пригреваете змею на груди, позаботьтесь, чтоб она не была ядовита.
Смешивая с грязью кого-либо, немудрено перепачкаться самому.
Делая из мухи слона, заранее позаботьтесь о строительном материале.
Отдавайтесь только  душой и телом, разум оставьте при себе.
Твое дело сторона? Тогда определись -  правая или левая.
Удерживая себя в рамках, позаботьтесь об их величине.
Когда держишь язык за зубами, главное - чтоб не вывалились вставные челюсти.
Держа хвост пистолетом, важно, чтоб не произошло случайного выстрела.
Доводя кого-либо до белого каления,  опасайся прихода черного дня.
Отдавая приказ долго жить, убедитесь, что подчиненный абсолютно здоров.
У каждого свой скелет в шкафу, но  качество фасадов шкафов различно.
Выбрасывая дурь из головы, будьте осторожны: что-то там  должно оставаться.
Что слону дробинка, то мыши - пуля, убивающая наповал.
Разыгрывая дурака, старайтесь не обнаружить истинное лицо.
Закрывая душу на замок, не потеряйте ключи. 
Ожидая у моря погоды, позаботься о комфорте:  ожидание может оказаться долгим.
Если Вам часто плачут в жилетку, позаботьтесь о ее слезонепроницаемости.
Когда жребий брошен, не торопитесь поднимать его первым. А вдруг он не Ваш?
Заговор молчания порою лучше злых языков.
Загребая жар чужими руками, позаботьтесь, чтобы обошлось без ожогов.
Ходя на задних лапах, следите за осанкой. Не сгибайтесь.
Закручивая гайки, не сорвите резьбу.
Если просите замолвить за Вас словечко, убедитесь, что оно будет цензурным.
Не зарывайте талант в землю глубоко, легче будет откапывать.
Даже звезды первой величины не застрахованы от падения.
Играя на нервах, тщательно подбирайте ноты.
Если ты находишься под каблуком у жены, позаботься, чтоб это была не шпилька.
Когда пелена падает с глаз, тотчас надевайте розовые очки.
Если катаешься, как сыр в масле, опасайся, чтоб тебя не съели.
Пятое колесо в телеге вполне может оказаться запасным.
Если лед тронулся, убедитесь, что в нужную Вам сторону.
Когда лезете из кожи вон, постарайтесь вернуться обратно.
Не мечите бисер перед свиньями: им милее помои.
Как правило, презренный металл вызывает уважение.
Если Вы мечете гром и молнию, постарайтесь не стать жертвой собственной грозы.
Уходя в лучший мир, закрывайте за собой двери.
Сильные мира сего тоже имеют свои слабости.
Надевая маску, позаботьтесь об ее качестве.
Напуская туману, не заблудитесь в нем сами.
В ногах правды нет. Но и в том месте, на котором сидишь, тоже.
Если кто-то стоит у Вас над душой, закройте ее на все замки.
Оказываясь не в своей тарелке, не спешите поедать ее содержимое.
Плывя по течению, помните, что рано или поздно придется пристать к берегу.

НА  ГЛАВНУЮ  СТРАНИЦУ