Эксклюзив

Юрий Багров
   (Израиль)

«Я - СУРОВЫЙ ТРАГИК»
Интервью с Игорем Губерманом

            Одному моему знакомому, большому любителю поговорить, на предложение встретиться попить пивка и поболтать за жизнь, я сказал: «Извини,  не могу сегодня. Иду на выступление  Игоря Губермана».- «А это кто, какой-то певец?». – «Ага,- говорю, -. известный мастер голосовых связок. Он так поет, что потом всю жизнь от его песен не избавиться. Причем, независимо от возраста, будь ты юноша, обдумывающий житье, или умудренный жизнью зрелый человек».  – «Ну, это скучно. И так в жизни полно проблем. Хочется расслабиться, отдохнуть, повеселиться». – «А хочешь, пойдем вместе? Уверяю, ты и расслабишься, и отдохнешь,  и повеселишься. Заодно и мудрости наберешься.
            После концерта, на котором мой знакомец рыдал и корчился до колик в животе от смеха, успокоившись, он поблагодарил меня, сказав: « Спасибо, что ты помог мне». – «Чем?» - удивился я. – «Тем, что ты открыл мне Поэта и Человека». Он это сказал так,  что я пишу эти слова с  прописных букв. А спустя неделю мой знакомец позвонил и сообщил, что побывал во всех русских книжных магазинах Тель-Авива и накупил книг  Губермана. С чем я его и поздравил.
            Я попросил Игоря  Мироновича  дать интервью для нашей газеты. Он охотно согласился.

            Губерман - замечательный поэт. По дарованию, мудрости и силе поэтической формы его можно сравнить с Омаром  Хайямом и Франсуа Вийоном. Хотя, как это ни странно, сам поэтом себя не считает. Лукавит Игорь Миронович.  Вот его четверостишье: «Люблю апрель - снега прокисли, журчит капель, слезой звеня, и в голову приходят мысли и не находят там меня». Какое изумительное сочетание тонкого лиризма и самоиронии! Это ли не высокая поэзия?! У Губермана замечательная проза. Это и «Прогулки вокруг барака», написанные в лагере, где он отбывал заключение, и «Штрихи к портрету», посвященные памяти Натана Эйдельмана, и «Книга странствий» - этакие удивительные истории о странствиях по жизни. Губерман невероятный собеседник. Писать о нем трудно, потому что в словесном изображении невозможно полностью передать необыкновенность его натуры. Интервью брать у него и легко, и чрезвычайно сложно. Потому что, спрашивая, все время нужно быть начеку и постоянно думать, как его ответы  на твои вопросы записать так, чтобы их можно было без риска напечатать в газете. Дело в том,  что свои мысли Губерман часто облекает в... как бы это поизящней сказать.. . неформальный словесный антураж. И тут никакие эвфемизмы не помогут. Просто это будет уже не Губерман -  Поэт с искрой в глазу. И еще. Хотелось бы по каждой теме беседы показать, как Губерман четырьмя строчками своих «гариков»  точно и емко отвечает на вопрос, который бы другой расписывал на страницу. В этих ответах - собственное поэтическое видение мира и остроумные ответы на философские вопросы бытия, над которыми с переменным успехом бьются человеческие умы: жизни и смерти, любви и секса, наций и народов, истины и заблуждений, семье и детях. В своих рифмах поэт грустит, радуется, смеется, иронизирует, издевается. В нем мгновенно возникает отклик на все уродливое и дурное, что происходило и происходит в нашей жизни. В «гариках» Губерман не щадит никого: ни самого себя, ни тех, с кем ему довелось встретиться в жизни. Он, кстати, вначале предложил: «Ты, - говорит ,- старик, накидай всяческих нужных тебе вопросов, а ответы найдешь в моих стишках». Остроумные его четверостишья стали пословицами и поговорками, и народ, думающий и говорящий по-русски, порой даже не знает, кто их автор. 

            Откровенный, не поддающийся цензуре юмор Игоря Губермана вызвал в свое время резкое недовольство советских властей, считавших его  диссидентом. Он был одним из активистов самиздата. Замечательная  израильская писательница Дина Рубина, которую весьма чтит поэт, говорила, что в человеческих отношениях Губермана отличает такая внутренняя свобода, что многие, кому приходится соприкасаться с ним, не в силах ему этой свободы простить. Ведь мало кто может позволить себе жить так, как хочется. Вот советская власть и не могла Губерману этого всего простить. За что и посадила.

            И я сказал себе: держись,
            Господь суров, но прав,
            нельзя прожить в России жизнь,
            тюрьмы не повидав.

            Сам Губерман считает, говоря словами своего героя из «Штрихов к портрету», что «Бог наверняка не зря послал меня в такую творческую командировку».
            - Игорь  Миронович, а что Вам пришили? Как Вам сиделось и что за люди там Вас окружали?

            Россия - странный садовод
            и всю планету поражает,
            верша свой цикл наоборот:
            сперва растит, потом сажает.

            - Никаким диссидентом я не был и с советской властью не боролся. Сейчас возникло  великое множество борцов с советской властью, которым запрещали петь про любовь и про День Победы. Ну, они, по-видимому, боролись, я - нет. Дело в  том, что я сотрудничал  в журнале «Евреи в СССР», который издавал Виктор Браиловский, который сейчас в Израиле зам. министра МВД. Так вот, органам нужен был на него компромат, и желательно от близких ему людей. Я на это не пошел. Тогда нашли двух уголовников, и те показали, что я скупал у них иконы. И мне пришили чисто уголовную статью.  При обыске икон,  естественно, не нашли, и тогда к скупке добавили еще и сбыт краденого. Всех, кто не устраивал советскую власть, сажали либо за скупку краденого, либо за наркотики.

            В любви и смерти находя
            неисчерпаемую тему,
            я не плевал в портрет вождя,
            поскольку клал на всю систему.

            Так я сел в 1979 году. Дали 5 лет. Потому что, как сказала следовательница, если бы  дали 3 года, то нельзя конфисковывать  имущество. А местному директору музея очень  понравилась моя  домашняя коллекция картин. Народ в  колонии общего  режима  окружал  разный.  И симпатичные уголовники, которые сейчас, наверное, богатые люди, или стали бандитами, и квартирные воры, всякие бакланы-драчуны и хулиганье, которых нужно было  просто выпороть, да и отпустить. А их сажали. В результате выходили на свободу гораздо более плохие люди, чем садились. Я к блатным эпохи застоя отношусь спокойно, поскольку тогда в лагерь мог попасть любой. Были и такие, как, например, зам. начальника тюрьмы по режиму, который  передал мои стихи теще. А после того, как я написал в зоне «Прогулки вокруг барака», мой приятель, замечательный человек, хирург санчасти Кондратенко вынес рукопись на волю. Он же мне перед выходом в ссылку предлагал колоть сердечные препараты, т.к. боялся возникновения инфаркта. Я ведь сидел не как Мандельштам или Шаламов  в  самые гибельные, смертельные времена, а в веселые, смешные и очень легкие времена, когда не было голода, тяжелейшей рабской работы, сознательного умерщвления людей.  В «Прогулках вокруг барака» написано много о моей уголовной жизни, интересных событиях и людях. Поскольку я сидел легко и недолго, то очень люблю об этом рассказывать. А те, кто сидели долго и тяжко, помалкивают.

            Когда страна - одна семья,
            все по любви живут и ладят;
            скажи мне, кто твой друг, и я
            скажу, за что тебя посадят.

            В тюрьме я поневоле слушал радио
            и думал о загадочной России:
            затоптана, изгажена, раскрадена,
            а песни - о душевности и силе.

            Я горе хотя и помыкал,
            но пробыл недолго в тюрьме,
            а вылетя, вновь зачирикал,
            копаясь в любимом дерьме.

            - Вы, конечно, знамениты книгами,  написанными еще в прежней жизни - научно- популярными, по биологической кибернетике, психиатрии, об исследовании человеческого мозга. Но о них массовый читатель знает не так много. Что же касается Ваших «гариков», то их знают миллионы. Как Вы пришли к ним?
            - Началось это где-то в начале 60-х годов. Помните, во времена  китайской культурной революции там печатались  дацзыбао - такие лозунги больших букв? Так вот, свои четверостишия я так и называл. Домашние меня всегда звали Гариком, и моя бабушка часто повторяла:  «Гаринька , каждое твое слово – лишнее». Вот я и решил, что это будет самым точным названием – «гарики». Меня очень увлекла эта форма, поскольку она требует в столь маленький размер вложить большой смысл. Их у меня уже больше пяти тысяч. Вот недавно вышел сборник «Гарики предпоследние».
            - Не устали от них? Я слышал мнения, что такому большому поэту, как Губерман, не пристало без конца смешить людей.
            - Ну, во-первых, я себя не считаю поэтом. Поэты - это Пушкин, Заболоцкий, Бродский и т.д. Я же занимаюсь стихосложением. Я литератор. Во-вторых, я уже привык, что ко мне относятся, как к площадному шуту. Люди не хотят видеть, что на самом деле я - суровый трагик. Мне это уже не в новинку. Ведь жизнь так тяжела и печальна. Причем независимо от места проживания и уровня благосостояния. Люди ведь как думают: на благословенном Западе, в теплых странах, где зарплата высокая, всем живется хорошо. Я вот много стран объездил - всю Америку, Австралию, почти всю Европу. Везде людям тяжело. И везде они тянутся к глотку облегчения. И если они выбрали мои смешные  стишки, и им  помогло, то я рад этому.
            - А каким было Ваше детство? Какой Вы были мальчишка?
            - Я был  маменькиным сынком, добропорядочным сыном еврейских родителей, отличником, учился старательно, всего боялся. Лупили  меня сверстники за то, что хорошо учился и был прилежным до омерзения мальчиком, на даче - за то, что не жил там постоянно, а только летом, ну и т.д. Мне поэтому всегда хотелось быть сильным. Когда я им стал, за что я этим людям благодарен, бить перестали. Даже было как-то обидно.
            - В юности парни   влюбляются, пишут в этом горячечном состоянии стихи. Много написали на эту тему? Что-нибудь  вошло в Ваши сборники?
            - Еще в институте я посещал литературное объединение. Писал  немыслимое количество стихов, целые километры - сопливых и счастливых, поскольку страдал первой любовью. Но потом все их утопил в помойном ведре. Чему очень рад.
             - Расскажите, пожалуйста, о Вашей семье, о родителях.

            Семья - театр, где не случайно
            у всех народов и времен
            вход облегченный чрезвычайно,
            а выход сильно затруднен.

            - Мама моя из купеческой еврейской семьи. Она окончила консерваторию и юридический. По части голоса и слуха я не в нее, а в папу. Был он из бедной местечковой семьи и всю жизнь проработал по абсолютно еврейской профессии инженера-экономиста. Мой старший брат, академик Губерман, геолог-буровик. Человек очень известный тем, что пробурил на Кольском полуострове глубочайшую в мире скважину в 12,5 километра, за что попал в Книгу рекордов Гиннеса. Брат и сейчас там живет и работает.

            Сегодня для счастливого супружества
            у женщины должно быть много мужества.

            - Тата, моя жена, филолог по образованию, специализировалась по творчеству Пушкина. Как вы понимаете, специальность для Израиля самая востребованная. Поэтому она сидит дома. Очень ее люблю. У нас взрослые сын и дочь, две внучки и внук. У жены моей много мужества.
            - А как она относится к Вашему творчеству?
            - Замечательно! «Знаешь, Игорь, - говорит мне жена, - у тебя первые две строчки стали более осмысленными. - Потом подумала и сказала: - А две последние нет». Поскольку я человек прямой и часто в выражениях не стесняюсь, жена меня все время одергивает, в том числе и на концертах. Я ведь на них употребляю много неформальной лексики, которая известна даже детям. И в людях она разбирается гораздо лучше меня. Еще в молодости, когда я кого-нибудь приводил домой, а это бывало очень часто, я восторгался своим гостем. А когда он уходил, Тата говорила: «Опять ты говно в дом привел?». Спустя некоторое время выяснялось, что она была права.
            - Каково ее отношение к Вашим многочисленным «гарикам» на любовную тему? Как они отражают Вашу личную жизнь?
            - Ну, как они отражают мою судьбу, хрен я вам признаюсь. А жена относится к ним абсолютно спокойно. Она прекрасно понимает, что автор и лирический герой  в моих стишках - это не одно и то же.

            Был холост - снились одалиски,
            вакханки, шлюхи, гейши, киски,
            теперь со мной живет жена,
            а ночью снится тишина.

            - Кстати о неформальной лексике. Вас часто упрекают в том, что вы ею слишком увлекаетесь.
            - Дело в том, что я считаю нецензурную лексику абсолютно органической частью великого и могучего, правдивого и свободного русского языка. Если кому-то это не нравится - это его проблемы. Могут не слушать и не читать. Я на своих выступлениях всегда предупреждаю слушателей о том, что им предстоит. Чтобы пожилые учительницы смогли вовремя выйти. А народ интеллигентный приходит подготовленный и реагирует нормально. Знаете, великий лингвист Бодуэн де Куртене однажды сказал, что слово «жопа» не менее красиво звучит, чем «генерал» и оно очень привычно для славянского уха. Юрий Олеша говорил, что никогда не видел ничего смешнее, чем написанное печатными буквами слово «жопа». Понимаете, мне пресный, выхолощенный язык претит. Ну, Вы можете представить Юза  Алешковского, Веничку  Ерофеева без ненормативной лексики? То-то. Или запретить художнику писать краской, которая кому-то противна? Художник берет палитру, смешивает краски, кладет их на холст - получается картина. Так и литератор - берет слова, которые ему нужны, и получается рассказ или стих. Это та же палитра. И в ней разные краски. Или, скажем, повар готовит разную еду, кому пресную, а кому острую. У меня многие блюда с перцем.
            - На творческом вечере вы много рассказывали о своей теще...
            - Теща у меня гениальная. Я ее нежно люблю и уважаю. Она - известная писательница Лидия Борисовна  Либединская,  праправнучка Л.Н.Толстого. Написала книжки о декабристах, Блоке, Горьком, Герцене, Огареве. Мы частенько пьем вместе. Чудесная теща. У меня даже про нее есть стишок.

            Зятья в слезах про тещ галдят,
            а наша - лучше не отыщешь.
            ни в Сан-Франциско, ни в Мытищах,
            ни в Африке, где тещ едят.

            - Однажды в ресторане один махровый черносотенец,  редактор какого-то соответствующего журнальчика, подсел к ней и говорит: «Лидия Борисовна! Вы - графиня по происхождению, чисто русский человек, дворянка. Почему вы не с нами?». «Голубчик, - говорит она ему, - как же я могу быть с вами, если мои предки пороли ваших на конюшне?». У тещи моей уже четырнадцать внуков и десять правнуков. Достаточно хоть мельком увидеть молодежь нашего клана, чтобы сразу же понять: число это будет неуклонно расти, умножаясь параллельно сразу в двух странах. Я даже стих однажды написал:

            Когда гуляю в шумной роще
            cвоей бесчисленной родни,
            c восторгом думаю о теще,
            откуда вышли все они.

            - В литературном, как и в любом другом творчестве, бывают взлеты и падения. Как Вы справляетесь с неудачами?

            Творчеству полезны тупики:
            боли и бессилия ожог
            разуму и страху вопреки
            душу вынуждают на прыжок.

            - Справляюсь очень просто. Утром, когда просыпаюсь, прочитываю то, что вчера написал. Если плохо - сжигаю и пишу новое. Вообще мне кажется, что когда постоянный успех, удача и все легко, нужно в этот момент остановиться, осмотреться. И если ты попал в тупик, застой, то это полезно. Это тебя остановил твой организм для начала перерождения.
            - Игорь  Миронович, кто из поэтов оказал на Вас наибольшее влияние?
            - Преклоняюсь перед Заболоцким, особенно ранним. Но и позднего тоже люблю. Очень люблю Давида Самойлова, с которым был хорошо знаком. Он мне очень помог, когда я освободился из лагеря. Я жил у него в Эстонии, в Пярну, где меня прописали и в судебном процессе сняли судимость. Я до сих пор из-за этого люблю звуки эстонского языка, потому что весь процесс снятия судимости состоял из двух фраз. Судья сказал: «Товарищ Губерман, подтвердите, пожалуйста, что вы больше не будете преступлять свое преступление». Я подтвердил, и вот тут началась перестройка. После этого у меня появилась возможность вернуться в Москву.
            - А кто из встреченных в жизни людей произвел на Вас самое сильное впечатление?
            - Это, прежде всего, литературовед Леонид Ефимович Пинский, Юлий Даниэль, Анатолий Якобсон, филолог, блестящий переводчик, один из создателей «Хроники текущих событий», и моя бабушка Любовь Моисеевна. Леониду Ефимовичу я обязан всем, что во мне есть. Он был литературовед, специалист по средневековью, преподавал в Московском университете. Обладал гигантской библиотекой самиздата. Сидел 6 лет. Он был единственный из коллег, который похвалил мои стихи. Это было у него дома, куда я пришел, чтобы взять очередную порцию книг. На столе лежала пачечка моих стихов, он их стал хвалить. Тут же я от радости пролепетал, что у меня родился сын. И он, выйдя из-за стола и обняв, сказал: «Вот это настоящее бессмертие, а не то говно, которое ты пишешь!».
            - Бывает ли у Вас чувство зависти, и к кому?
            - Я ужасно завидую удачам на том поле, на котором играю сам. И если встречаю хорошее четверостишие, я очень завидую. Жутко страдаю, что строчку: «Войдет ли в горящую избу Рахиль Исааковна Гинзбург?»
написал не я.
            - Можно ли в Израиле жить литературным трудом? Являетесь ли членом Союза писателей Израиля?
            - Литературным трудом выживать  невозможно. Но именно им я и живу. И вот дети мои с великим удивлением наблюдают, как это мне удается. Честно признаться, это меня самого удивляет. Вот в России я жил тем, что был инженером, тем, что писал научно-популярные книжки. А когда уезжал в  Израиль, то был готов на все. Я понятия не имел, чем буду заниматься. А то, что начну читать свои стишки, и у меня появятся читатели, просто не надеялся. Еще и актерствую,  причем специфически. Я - как девушки по вызову, сам не напрашиваюсь, но меня зовут - я приезжаю и завываю стишки. Членом Союза писателей являюсь, но это безумно смешная организация, поскольку в отличие от советского Союза писателей никаких льгот там нет: ни домов творчества, ни преимущества на выход книжки при подаче заявления в издательство. Тем не менее, в СП Израиля человек двести пятьдесят. Может немного больше, потому что если мне звонит какой-нибудь графоман и говорит, что хочет прислать мне свою рукопись, чтобы я рекомендовал его в СП, я прошу: «Не присылайте  рукопись, дайте свой адрес и сообщите, проза это или стихи. Я напишу вам рекомендацию».

            Явились мысли – запиши,
            но прежде - сплюнь слегка
            слова, что первыми пришли
            на кончик языка.

            - Как Вы себя чувствуете в Израиле - иммигрантом или израильтянином? А в России, когда Вы там бываете, - россиянином или иностранцем? Нет ли ощущения раздвоения личности? Где Ваш дом? Как Вы оцениваете происходящее в России?

            Изверившись в блаженном общем рае,
            но прежние мечтания любя,
            евреи эмигрируют в Израиль,
            чтоб русскими почувствовать себя.

            С душою, раздвоенной, как копыто,
            обеим чужероден я отчизнам,
            Еврей, где гоношат антисемиты
            и русский, где грешат сионанизмом.

            Раскрылась правда в ходе дней,
            туман легенд развеяв:
            евреям жить всего трудней
            среди других евреев.

            - Израиль для меня - родина историческая, а Россия - физическая. Меня иногда спрашивают, не думаю ли я вернуться в Россию. На это я незамедлительно отвечаю - ни в коем случае. Потому что мне очень хорошо живется в Израиле, я очень люблю эту страну и я - очень израильтянин. Но у меня нисколько не прошла любовь к России. Просто моя душа, не разрываясь, любит обе страны. И я с наслаждением приезжаю в Россию - у меня там, по счастью, ещё живет куча друзей во многих городах. И это одно из наслаждений приезда в Россию. Мне в ней очень хорошо, и там я - тоже дома.

            Россия! Что за боль прощаться с ней!
            Кто едет за деньгами, кто за славой;
            чем чище человек, тем он сильней
            привязан сердцем к Родине кровавой.

            Я снял с себя российские вериги,
            в еврейской я теперь сижу парилке,
            но даже возвратясь к народу Книги,
            по-прежнему люблю народ Бутылки.

            - Россия сейчас стремительно улучшается. В каждом городе появляются свои деятели, свои новые русские, которые становятся меценатами. Вот Лужков- это добрый ангел для Москвы. И такое происходит во множестве городов. И если в России власть не будет мешать, тогда всё там будет замечательно. Думаю, что через два-три поколения. А для искреннего оптимизма в отношении России я нашел недавно очень веский аргумент. В сегодняшней России - и в политике ее и в экономике - такое множество резвится крыс, что явно сей корабль не собирается идти ко дну.

            Русское грядущее прекрасно,
            путь России тяжек и высок,
            мы в говне варились не напрасно,
            жалко, что впитали этот сок.

            - А Израиль я очень люблю, потому что, на мой взгляд, эта страна просто уникальная. Во-первых, что она существует каким-то чудом. Потому что при таком количестве мудаков, как у нас в парламенте, в правительстве и всюду, - это поразительно. Во-вторых, есть гениальный миф антисемитов о том, что все евреи умные. Мы же под ними жили в России. Как считалось - если еврей, то это или врач, или музыкант, или младший научный сотрудник, очки, галстук, начитанность, такая общая поёбанность во взоре и повадках. А здесь уйма жизнерадостных полных идиотов, сколько я никогда не видел. И меня это очень радует, что мы оказались обычным народом со своим пропорциональным количеством идиотов, подонков и т.д. И в то же время, когда я на одном семейно-дружеском торжестве предложил тост за нашу маленькую страну и обошел с рюмкой всех, я увидел, что у очень многих увлажнились глаза. Эти люди так же любят Израиль, просто стыдятся говорить вслух. Это, конечно же, совковая стыдливость. У нас же там про патриотизм и любовь к стране говорили исключительно суки, бляди и говны. Остальные стеснялись, потому что слова были скомпрометированы.
            - Вы много гастролируете в странах, где проживают Ваши русскоязычные читатели, слушатели и зрители. Какая аудитория самая лучшая?
            - Российская - самая лучшая, самая благодарная. Здесь до сих пор сохранилось уважение к слову, потрясающе слушают стихи. Отношение же русскоязычных к тебе на Западе больше потребительское. Мол, я заплатил свои десять марок или долларов,  вот и смеши. Принимают, конечно, хорошо, но вот с этакой надменностью... Нет того чувства, как в России, когда тебя слушают с таким придыханием. Знаете, я обратил внимание, выступая в разных странах, что русскодумающие люди в каждой стране очень разные. Они приобретают свойства характера, присущие коренным жителям страны.

            Пустившись по белому свету,
            готовый к любой неизвестности,
            еврей заселяет планету,
            меняясь по образу местности.

            - Игорь Миронович, пожалуй, никто, как Вы, столько не издевался над своими единоверцами. Вот вы написали:

            Еврейство - очень странный организм,
            питающийся духом ядовитым,
            еврею даже антисемитизм
            нужнее, чем еврей антисемитам.

            - Увы, так оно и есть. Евреям нужен антисемитизм, чтобы выстоять в жизни. А можно ли выстоять, если не будет сопротивления? Может ли плыть корабль, если не будет сопротивления воды? Вот поэтому евреи и выросли такими благодаря противостоянию. Знаете, есть такое понятие - еврейская самоненависть. Не я его придумал. Об этом писали Отто Вейнингер, Теодор Лессинг, Барух Коцвайлер. Было много статей на эту тему, семинаров. Мы, живя в Союзе, об этом не знали. Вот такое самообвинение существует в нас с древности. Нам присуще поносительство собственного народа, которое выражается, например, в диком количестве самоиздевательского юмора. Юмор про евреев придумывают сами евреи. Я много таких людей знаю, сам к ним отношусь и точно знаю, как это получается.

            За всё на евреев найдется судья.
            За живость. За ум. За сутулость.
            За то, что еврейка стреляла в вождя.
            За то, что она промахнулась.

            Сомненья мне душу изранили
            и печень до почек проели:
            как славно жилось бы в Израиле,
            когда б не жара и евреи.

            Для всей планеты мой народ-
            большое Божье наказанье
            Не будь меж нас такой разброд-
            весь мир бы делал обрезанье.

            - Вы живете в Иерусалиме, можно сказать, в самом центре войны. Как в этом и с этим можно жить?
            - Трудно. Мне кажется, что абсолютное большинство мира не знает, что здесь происходит. Мы об этом кричим много лет, но только в последнее время нас вроде бы стали слышать. То, с чем мы столкнулись в Израиле, совсем непохоже на происходящие конфликты в Европе, как, скажем, у Испании с басками или у Англии с ирландцами. Это некая совершенно новая цивилизация, которая, в сущности, против всего человечества, против его завоеваний. Исламский экстремизм - это настоящая раковая опухоль, расползающаяся своими метастазами по всему миру. Это жутчайшая смесь религиозного фанатизма, бизнеса, идеологии, политики. Это как кошмар фашизма и коммунизма, выдуманного в двадцатом веке. Ведь исламисты - фанатики, пользуясь всеми достижениями техники, в то же время в мечетях на молитвах призывают к убийству всех, кто не мусульмане, и в школах учат убийству всех подряд. И оружие фанатиков ислама выбрано совершенно чудовищное - смертники, которые знают, что их семьи будут всем обеспечены, как семьи героев. А самое главное, они абсолютно уверенны, что через три минуты после смерти, после взрыва, они попадут в рай, где их ждут райские прелести и толпа девственниц. Поэтому у смертника взрывается всё, кроме полового члена, который специально перевязывается и защищается от взрыва пластиковым пакетом, проволокой и веревкой. Он ведь абсолютно уверен, что ему вот сразу, через несколько минут это понадобится. А те, кто стоят за всем этим, все сильнее раскручивают эту чудовищную смесь бизнеса и идеологии, огромных денег и огромных жертв. Западный мир просто не представляет себе, с чем он столкнулся, поэтому все себя ведут то подло, то глупо. И вот этот крик Израиля об угрожающей всем опасности не слышали или не хотели слышать до 11 сентября 2001 года, когда разразилась эта американская трагедия. Метастазы этой опухоли появляются в разных странах. Ее очень боятся в Европе, где проживают миллионы арабов. И они с огромной легкостью объединяются. Их объединяет страх, который способен организовывать людей и делать их послушными. Они легко находят общий язык. Мы, израильские евреи, оказались в авангарде этой войны. И мне, при всем моём оптимизме, кажется, что лекарства от этой чудовищной опухоли нет, и весь 21-й век пройдет вот в такого рода войнах и кошмарных изощренных террористических актах зеленой чумы исламского фундаментализма.
            - Грустное предчувствие. Печально, что террористы уже в значительной степени преуспели. И многие напуганы всем происходящим: всевозможные бюрократические препоны и режимы на границах, в таможнях, усиливаются разные опросы, допросы, прослушивания...
             - Это всё неизбежные кошмарные издержки этого процесса. С этим приходится жить нам и придется жить многим странам.
            - Игорь Миронович, когда человека спрашивают, сколько ему лет, то отвечают по-разному. Один из ответов - я себя чувствую на .. . лет. Читая Ваши «гарики», даже те, в которых Вы безжалостно и иронично пишете о своей грядущей старости, не возникает чувства уныния или трагизма. Вы действительно не боитесь старости или гоните от себя мысли о ней?

            Я дряхлостью нисколько не смущен.
            И часто в алкогольном кураже
            я бегаю за девками еще,
            но только очень медленно уже.

            - Я сейчас достиг того возраста, который в некрологе называют цветущим. Старость - это хоть и мерзкое, но дьявольски интересное состояние. Она благодетельно окутывает нас более непроницаемой пеленой столь малого знания о самих себе. Я заметил, что на моих многочисленных выступлениях при чтении стишков о старости взахлеб хохочут старики, сидящие обычно в первых рядах. И обычно это безоблачный и беспечный смех без всякой обиды, раздражения, упреков. И я догадался: каждый потому смеется, что стишки совсем не о нем, а о его знакомом или соседе. И это своеобразная психологическая защита душевного покоя и равновесия. Старость имеет множество пороков. Но главный, я думаю, и нам его не миновать, - горячее и бескорыстное давание советов. Стараюсь изо всех сил избежать этого. Я где-то прочитал, что печалиться по поводу прожитых лет глупо потому, что если эти годы перевести на любые деньги, то получится смехотворно мало.

            Во мне смеркаться стал огонь.
            Сорвав постылую узду,
            теперь я просто старый конь,
            пославший на хер борозду.

            Не тужи, дружок, что прожил
            ты  свой век не в лучшем виде:
            всё про всех одно и то же
            говорят на панихиде.

            А умереть бы я хотел
            в тот миг высокий и суровый,
            когда меж тесно слитых тел
            проходит искра жизни новой.

            - Вы живете в центре трех великих религий - Иерусалиме, который, как считают, ближе всего к Богу. Какие у Вас отношения с Богом?

            Вкусил я достаточно света,
            чтоб кануть в навечную тьму,
            я в Бога не верю, и это
            прекрасно известно Ему.

            - Я человек не религиозный. Не хожу ни в синагогу, ни в церковь, ни в мечеть. И все же я думаю, что какая-то высшая сила существует. Наверное, ее можно считать Богом. Я к нему отношусь с большим уважением.

            Благодарю Тебя, Создатель,
            что сшит не юбочно, а брючно,
            что многих дам я был приятель,
            но уходил благополучно.

            Благодарю Тебя, Творец,
            за то, что думать стал я рано,
            за то, что к водке огурец
            ты посылал мне постоянно.

            Благодарю Тебя, Всевышний,
            за всё, к чему я привязался,
            за то, что я ни разу лишний
            в кругу друзей не оказался.

            И за тюрьму благодарю,
            она во благо мне явилась,
            она разбила жизнь мою
            на разных две, что тоже милость.

            И одному Тебе спасибо,
            что держишь меру тьмы и света,
            что в мире дьявольски красиво,
            и мне доступно видеть это.

            - Дорогой Игорь Миронович, я очень признателен Вам за нашу беседу, хочу пожелать здоровья, благополучия Вам и Вашей семье, а также творческого долголетия.

НА  ГЛАВНУЮ  СТРАНИЦУ