Александра Лиходед
             (Канада)

ЦИКЛОП

            -  Казачеееееньку... На гнедом конеееееее...
            Тетка Вера с Татьяной тянули казачью песню, стараясь всеми силами на багровых шеях перекричать друг друга. Набирали шумно дыхание и продолжали самозабвенно:
            - А за рееееечкою, на другом бережкууууууыыыы, по зеленой травушки-мурааааавушкииииииииыыы ийдет девицаааааээ дэ ко миломууу друуужкууыыыы, да не повернет голооовуушкииии... оййййиииыыы, а за рееееченькойыыы...
            Женщины пели, закинув головы и закрыв глаза, так, словно после этой песни им назначено было умереть... Пели  они про несчастную любовь казака, которого не дождалась девушка и отдалась другому во зеленой травушке-муравушке. Горько вскрикивали они между строчек с помощью многозначительного "ойййииииыы" и продолжали петь, порой повторяя куплет по три раза, чтоб до каждого дошло. Пели они ото всей своей простой души, может, чересчур громко, но это от особого усердия. Слушателей было много, и все они сидели, подперев руками седые головы, показывая свое соучастие и сопереживание о происходящем в жизни казака, который все ехал и ехал на своем гнедом коне, не знамо куда.  В конце бесконечно длинной песни певицы смахнули с глаз навернувшиеся честные слезы, налили себе по чарке и, осушив их махом, обнялись. Все вокруг дружно заодобряли и захвалили исполнительниц. Те в свою очередь прокашлявшись и набрав воздуху побольше, выразительно затянули следующую песню.
            В самом конце двора на перевернутой кастрюле сидела кривая Грашка по прозвищу Циклоп, поджав ноги под себя, похожая на какую-то чужестранную уродливую птицу. Один глаз у нее был стеклянный. Года четыре назад случилась у нее в глазу какая-то неприятная болезнь, и глаз пришлось отнять. Временно вставили ей в городе стеклянный глаз, правда, из-за дифицита синих, вставили ей обыкновенный коричневый. За эти годы Грашка выросла, и коричневый  глаз провалился и почти уже не открывался, только в узкую щелочку подглядывал темный стеклышок, тусклый и безжизненный. Грашка-Циклоп очень этого глаза мертвого стеснялась и все пыталась прикрыть его сухой своей ладошкой. Само лицо ее было бы очень даже миловидным, если бы не эта беда. Зато второй глаз, который смотрел теперь за двоих, был большущий, с черными пушистыми ресницами, смотрящий на мир широко и напряженно. Казалось, на всем лице-то и был только этот распахнутый, как летнее окно, глаз, оттого и прозвище к ней прилипло такое - Циклоп. Она не обижалась на людей, Циклоп - так Циклоп.  Ей было от роду 10 лет, и никто не хотел с ней, с такой некрасивой, водиться. Только взрослые позволяли ей быть отдаленной частью их компаний, разрешая сидеть неподалеку, и никогда не прогоняли ее, как других детей.

 Грашка жила с бабкой Аграфеной. Так случилось, что мать девочки, Ольга, уехала в Москву на заработки, вышла там замуж, да так и не вернулась, обосновавшись в престольной и почти забыв про кривую свою дочку. Там у нее родился новый сын, Николушка, которого хотела Грашка увидеть всей душой. Иногда на их с бабкой адрес приходили письма из Москвы, и тогда Грашка-Циклоп бегала по деревне и показывала письма сверстникам, чтобы все-все видели и знали, что у нее есть мама, и братик есть, что они помнят о ней и пишут ей письма. Когда над ней смеялись и жестоко, как это умеют делать дети, говорили правду о том, что она брошенка, Грашка не плакала, а только поднимала письмо повыше и бежала дальше, размахивая им, как спасительным знаменем.
            У тетки Тани часто собирались гости во дворе, садились за длинный стол и пили, и ели, и говорили о войне, которая давно уже прошла, но отголоски ее все еще звучали в душе каждого из них. Грашка до ужаса боялась этих разговоров, и однажды, услышав, что скоро тоже будет война и придут китайцы и почему-то забросают всех русских своими шапками, пришла в неописуемый ужас. Она представляла, как желтолицые китайцы идут по узким улочкам их красивой деревушки, их так много, как тараканов у пьяницы Надьки, и у каждого в руках по нескольку шапок, а, может, даже целых десять. Шапки будут тяжелые, типа солдатской каски, которую нашла она, копаясь в огороде у бабушки. Потом китайцы начнут в деревенских  кидать эти каски-шапки и завалят всех с головой. И вот будет она, Грашка, лежать под этими шапками и плакать. И никто ей не поможет выбраться, потому что никто, кроме бабушки, ее не любит, а бабушка была уже такой старенькой и слабой, что она, поди, от одной-то шапки сразу помрет. Грашка вздохнула и, потряся головой, отогнала от себя дурные такие мысли.
            Тетка Таня в перерыве между песнями рассказывала про непутевую соседку Марью, которая заманила глупого молодого Сашку Давыденкова и сломала ему жизнь. Марья де ему в матери годится, а Сашка ее "поканючит да бросит через пару лет" - кому, мол нужна жена-старуха. Грашка никак в толк взять не могла, как это Марья Сашке жизнь сломала. Жизнь представлялась ей длинной такой палкой, сухой и колючей, которую можно при желании сломать, наступив на один конец и потянув за другой. Она опять нарисовала в своем воображении, как Марья тянет за конец колючей палки, а Давыденков кричит и плачет от горя. Но сама Грашка видела, как Марья ходит с Сашкой под ручку, и выглядят при этом они очень счастливо.  Сашка вовсе не горевал о своей поломанной жизни, и Марья была вовсе на старуху не похожа.
            У Марьи были выразительные упругие икры, как бутылочки, и она злила этими своими икрами деревенских баб, которые плевались ей вслед, глядя на ее обтянутые шелковыми чулками фигурные икры, сверкавшие из-под "срамной юпочки". Грашка не понимала, почему Марьины икры всех так расстраивали, и юбка у нее была не такая уж  короткая. Мир взрослых, странный и чужой, манил ее и отталкивал одновременно. То ей хотелось поскорее вырасти и стать взрослой, то хотелось спрятаться в бабушкину юбку и остаться там навсегда.
            Когда бабушка говорила о смерти, а говорила она о ней часто и обыденно, Грашка засовывала пальцы в самую глубину своих ушей и отчаянно мотала головой. Бабушка оттаскивала ее руки в стороны  и заставляла слушать:
            -  Ты что ж думаешь... я два века жить буду? Неровен час дам дуба, и чё тогда? Она, видите ли, нежная, слушать не желает. А  мне чево делать-то? Идти соседа научать, как с хозяйством моим справляться, когда меня не станет? Слухай сюды и ухи не затыркивай. Ишь вона уж красные, так поди и охлохнуть могёшь. Мало будет, что крива...
            Грашке приходилось опускать руки вдоль тощего тела и, вытянувшись, как на допросе, внимать бабушкиным наставлениям.
            -  Коза Машка сено любит только желтое, от зеленого ее пучит. Так ты зеленое Федьке (козлу) подкладывай, ему, бородатому невелика разница. Он любое ест. И помои, как свинья, ест. Только нехолодные чтоб и чтоб нескислые... Курям много не давай зерна, они твари все ногами затопчут. Им по жменьке в день и комбикорму - по жменьке. Кошку Дуську вовсе не корми, а то мышей перестанет ловить. А на стол будет лазить - так огрей ее кочергой, чтоб не вадилася стерва. Котят ейных топи, а  то они ее до смерти изсосут, она ж их по три раза в годе таскает блудная... Пес наш Тархан - старый, поди, за мной вскоре припустится. Он уж и оглох почти, сам на себя лает случается... Да с соседями не вздорничай, уважай...
            И так бабушка могла говорить часами, наставляя внучку на все лады. Только вот о матери никогда не говорила. И вот однажды Грашка не выдержала и спросила:
            -  Бабушка, а как с мамой-то? Если она приедет ко мне? Как мне себя с ней вести? Чего ей сказать?
            -  А... - бабушка осеклась и густо потемнела лицом. Потом шумно набрала воздуху и на одной ноте пробасила:
            -  А чего говорить? Пусть она думает, чего тебе сказать. А ты про енто не думай. Не твоя забота. А коли приедет - так с порога не гони. Может ей искупиться надо будет... Виноватая она перед тобой... Но ты на нее зла не держи. И тебе простится многое.
            Потом бабушка открывала сундук и показывала Грашке, как и что надо будет сделать, когда она помрет. Что надо будет тетку Клаву и тетку Свету позвать, чтоб обмыли и дать им денег из коробки, что лежала на самом дне сундука. Там и на гроб было, и копарям, и разным другим людям, которые будут надобны при похоронах бабушки. Что надо в рот налить ей, мертвой,  зеленых капель, чтоб живот не пучило. Что в гроб положить это, а надеть то, а в руки дать еще что-то и так далее... Грашка слушала все это, и ей казалось, что никогда такого случиться не может, что все это бабушка говорит, чтоб она, Грашка, боялась сделать что-то плохое и огорчить бабушку. И Грашка старалась быть хорошей. Она хорошо училась, подметала полы, бегала на колонку за водой для бани и поливала огород из арыка. Она по первому знаку распознавала любое бабушкино желание, потому что слышала от соседей, что если о человеке хорошо заботиться, то это продлевает жизнь. Она так хорошо заботилась о бабушке, что та просто не имела права умереть.
            Грашка была изгоем в детских кругах, но взрослые ее жалели и порой одаривали кто чем. Тетка Таня так та даже однажды ей новый купальник подарила. Купила дочке Томке, а та свое тело в него запихнуть не смогла, вот Таня, добрая душа, вместо того, чтобы купальник в магазин снести - отдала Грашке. Синенький, в красный горошек, и лямочки красные, с бантиком... Ужас, какой красивый. Грашка ходила на речку, сидела в своем купальнике среди детворы на берегу, но плавать в нем не решалась, чтобы ненароком не испортить. Так и сидела гордо, посверкивая единственным глазом на шумный мир. У нее была привычка смотреть чуть исподлобья, повернув голову так, чтобы глаз был как бы в середине ее оси. Дети на нее не обращали внимания, а она не пыталась навязываться им в друзья, знала - не примут все равно. Грашка давно перестала обижаться на кого бы то ни было. Даже мать, которую она часто вспоминала и на которую втайне любовалась, достав из укромного места, спрятанные бабушкой ее фотографии, она не винила ни в чем. Мало ли, что мешало ей приехать к ней, да к тому же может ей стеснительно, что у нее дочка кривая у такой красавицы.  Грашка не винила никого, она  каким-то глубоким чувством в самой середке себя знала, что нельзя злиться на мир за то, что он не так  встречает, как хотелось бы, нельзя сердце точить обидами, нельзя плакать из-за своего одиночества. Да и не было никакого одиночества. Вон - бабушка Аграфена... самая лучшая бабушка на свете, любит ее и заботится о ней, сказки ей рассказывает по вечерам. А Тетка Таня разрешает ее песни слушать и никогда-никогда не гонит. Да что же в этой жизни плохого?..  Нет, жить хорошо, думалось Грашке, очень даже хорошо, надо только это понимать. Вода вон в речке чистая, и солнце, и песок на берегу, что ж плохого...
            -  Эй, Циклоп, кинь нам мячик, за тебя закатился.
            Грашка оглянулась и увидела катящийся мячик, он был зеленого цвета с желтой полосой посередине. Красивый. Она легко вскочила и, поймав мяч, бросила его в реку, да не рассчитала, мяч упал за запрудой, и понесло его течением по быстрым волнам все дальше и дальше.
            -  Циклоп, у тебя не только глаза, у тебя и рук нету. Куда ты мяч-то кинула? - кричал загорелый мальчишка, выскакивая из речки и устремляясь вдоль берега вниз по течению.
            Грашка подхватилась и ринулась следом. Привыкшая в одиночестве преодолевать большие расстояния, гуляя по берегу, она знала там каждый камень. Быстро сообразив, метнулась в сторону и побежала наперерез, туда, где река, резко вильнув, уходила вправо. Мальчик пропал из виду, он так и продолжал бежать вдоль берега в погоне за мячом. Грашка спрыгнула с высокой кочки прямо в воду и, растопырив руки, стояла в холодной воде, в ожидании мяча. Вскоре мяч появился, крутясь на волнах, как волчок. Поймав его, она ловко вылезла на берег и помчалась обратно. Она видела, что мальчик (это был Васька Шевченко, отличник из 5-б за которым бегали все девчонки в школе) удалялся медленной походкой расстроенного человека в сторону пляжа.
            - Эй! - крикнула Грашка.
            Васька обернулся. Грашка подняла над головой щекастый мяч и повертела им вправо-влево.
            - Лови свой мяч, крикнула она и что есть силы метнула беглеца в сторону Васьки.
            На этот раз мальчик подхватил мяч и внимательно посмотрел на приближающую девочку. Волосы ее были мокрыми и разметались по плечам. Часть волос закрыла мертвый глаз, и Васька поразился насколько хорошенькой выглядела Грашка в своем синем купальнике с сияющим голубым глазом. Он прокашлялся и выпалил чересчур громко:
            - Спасибо, молодец.
            Грашка, проходя мимо, ответила дружелюбно:
            - Пожалуйста.
            Васька ее остановил и вдруг сказал:
            - Ты это... Ты молодец, правда, я бы не додумался наперерез реке... И... ты меня за Циклопа прости, я не буду больше.
            Грашка внимательно посмотрела на него и вдруг поняла, что он говорит от всей души. Она улыбнулась и тихо, почти шепотом сказала:
            -  Да ладно, можешь звать Циклопом, а то тебя засмеют, меня ведь по имени никто не называет, только взрослые, - и пошла в сторону деревни, худенькая, длинноногая, с порванной лямочкой на купальнике и поцарапанной коленкой...

Окончание в следующем номере

 ********************************************************************************************

            Нина Юдичева
                (Германия)

 ЖЕНЩИНЫ ХУДОЖНИКА

            Он обладал Талантом. За это его любили женщины и прощали все: пренебрежительность и равнодушие, холодность и грубость. Мастер оставался с каждой из них лишь то время, что писал картину. Тереза, Патриция, Клео, Элен, Сандра, Констанция, Ирэна, Дженифер…. Да разве мог он помнить всех тех, кого безжалостно использовал в своей жизни? Благодаря ним к нему пришли Слава и Успех. Многие из них содержали его на первых порах, когда он был безвестным и бедным.  Все они дарили ему  любовь, но он не нуждался в ней. Ему нужны были только женское тело и лицо  – безупречные модели для его полотен. Мастеру даже в голову не приходило,  что у всех этих женщин может быть душа. Душа была в его картинах, именно свои полотна он любил и боготворил.
            «Выходящая из воды нимфа», манящая и желанная, с легкой улыбкой, играющей на губах… Эту картину купил один крупный промышленник за большие деньги. Моделью была Клео. Мастер подолгу заставлял ее стоять в холодной воде, позируя ему. Она тогда сильно простудилась, а он даже не пришел к ней в больницу...
            Его увлекла работа над «Всадницей». Очаровательная юная девушка в костюме амазонки… Черные локоны выбились из-под шляпки, синие глаза радостно сияют. Тереза…. Эта упрямица ни за что не хотела садиться на лошадь, но Мастер умел убеждать. Он прогнал  ее тотчас, как написал картину. Даже краска высохнуть не успела. А вот под кроной дерева растянулась на траве обнаженная женщина с книгой в руках. Безупречные линии тела, согнутые в коленях ноги скрещены, легкий золотистый загар. Длинные огненно-рыжие волосы рассыпались по спине и плечам, красивый профиль. Дженифер. Эта ни на что не претендовала, не ждала от него любви, как другие. Она приходила и просто позировала. Когда Дженифер надоедало, она поднималась. Никакие уговоры продолжить на нее не действовали. Она выпивала бокал вина и требовала секса.  И Мастер, кляня ее на все лады,  почти с ненавистью исполнял то, что она хочет, чтобы быстрее приступить к Работе. А во время перерыва они пили кофе, и Дженифер несла всякую чепуху. Она казалась беззаботной и пустой! Но в конце эта рыжая бестия преподнесла такой сюрприз, что Мастер пришел в бешенство. Она объявила, что беременна, и требовала жениться. Мастер был потрясен ее коварством. Так долго скрывать свои истинные намерения, провести его словно мальчишку! Тогда он был уже известен и не хотел скандала. Мастер лаской уговорил ее избавиться от ребенка, мотивируя это тем, что сейчас «они должны пожить для себя». Едва Дженифер сделала аборт, он вышвырнул ее вон.
            Потом была Катрин. «Белокурая фея». Эта картина вызвала настоящий ажиотаж и была продана на аукционе за баснословную сумму. Девочке повезло: на ней женился тот богач, что купил картину. Вначале она отказывалась, потому что любила Мастера. Он не понимал этих слез из-за разлуки с ним. Ведь богач  предложил ей связать с ним судьбу! Что еще ей надо? Она-то ничего собой не представляет! Мастер  настойчиво советовал Катрин принять предложение, и богач увез ее в свой город навсегда.
            Ирэна позировала для «Скромницы». На картине – прелестное юное создание с почти детским личиком и невинным взглядом голубых глаз. Она была прекрасной моделью. Возможно, Мастер позволил бы ей остаться с ним, если бы не эти скучные разговоры о любви.
            Он всегда недоумевал, почему  женщины пытаются связать его какими-либо обязательствами, лишить  воли и отобрать время, предназначенное для Творчества? Двадцать лет он писал картины, двадцать лет разные женщины позировали ему, и каждая из них хотела прибрать его к рукам. Мастер почти никогда не прибегал к услугам натурщиц. Он не любил профессионалок. Чтобы хорошо писать, ему требовалась женщина, с которой он мог бы делить постель. Невероятно, но, познав ее тело, он мог достоверно передать ее душу. Мастер, словно губка, впитывал в себя  любовь и воплощал ее на полотне.  Ни одна из женщин не была с ним счастлива. Нетерпимый к проявлению чужой воли, часто грубый и холодный, он взрывался из-за любого пустяка. Он заставлял женщин часами позировать, не желая слушать жалобы на усталость. И ему все прощалось за его Талант. Едва Мастер прикасался кистью к полотну мольберта, случалось чудо - полотно начинало оживать. Казалось,  в него вселялась душа модели, а живая настоящая женщина умирала, переставала существовать. Она покидала Мастера опустошенной и несчастной, утратившей любовь и веру, потерявшей себя. Мастера никогда не волновала дальнейшая судьба его женщин. Он Творил, и только это имело ценность, было смыслом всей его жизни. Творчество, Великое Искусство затмевало ему все блага земные, все те чувства, которыми дорожит простой смертный. Мастер искренне верил в свое Предназначение.
            Его загубила Она. Своевольная и непредсказуемая, беззаботная и независимая. Они познакомились на одной из его выставок. Мастер заметил ее сразу. Известный Критик что-то вполголоса ей говорил, а Она весело смеялась. Мастер подумал о том, какое живое, интересное у нее лицо. Как было бы хорошо запечатлеть на полотне эти искрящиеся глаза, эту очаровательную улыбку, этот гордый взгляд женщины, знающей себе цену! Мастер подошел. Критик их познакомил и пошел осматривать картины. Она не восхищалась полотнами Мастера, как это обычно делали другие. Она не восхищалась им самим. Она говорила о  посторонних вещах так, словно они были знакомы вечность. Мастеру и самому так казалось. Он даже не помнил, о чем Она говорила, он наслаждался звуками ее голоса. Что-то в его черством сердце шевельнулось. Она нравилась ему! Впервые ему безумно нравилась Женщина! Мастер отбросил эти глупые мысли и предложил ей позировать  для портрета. Он был уверен, что Она не откажет – ни одна не отказывала…. Не каждой женщине выпадает честь позировать самому Мастеру…. Она  рассмеялась ему в лицо. Потом подошел Критик и увел ее. Мастер с грустью смотрел им вслед, чувствуя, что из его жизни уходит что-то очень важное.
            Второй раз он встретил Ее через год на одной из парижских улиц. Мастер узнал Ее со спины. Она шла походкой королевы, осматривающей свои владения. Он бросился вслед, но не успел. Она села в такси и снова исчезла из его жизни. Мастер с отчаянием прижал руку к груди. Ему казалось, что сердце  остановится от нестерпимой боли.
            Он не находил себе места. Ему всюду мерещилась Она, его преследовал волнующий  образ Женщины. Самое скверное было в том, что теперь он не мог писать. Он полюбил и перестал быть Мастером. Нет, он не утратил техники рисования, но его картины стали всего лишь мазней,  фальшивкой, в них не было Души. Его полотна утратили былое Совершенство. Он сам это видел и безжалостно уничтожал их. Агент отказался от него. Ему стало невыгодно представлять художника, утратившего Талант. Женщины тоже потеряли к нему интерес. Он остался один в целом мире со своими горькими мыслями. Только вино давало успокоение его страдающему истерзанному сердцу. Он опустился на самое дно жизни. Прошло много лет, о Мастере  забыли. Людям свойственно предавать  своих кумиров...

            В художественной галерее служащая обратила внимание на тощего старика, долго и неподвижно стоящего у одного из полотен. Он был одет в грязные лохмотья, от него несло табаком и спиртным. Взгляд  выражал непередаваемую боль и тоску. Она подошла.
            - Это одна из первых картин Великого Мастера, - произнесла она мягко. -  О его судьбе ничего не известно… - Она взглянула на старика с улыбкой, но осеклась. Он плакал. По его щекам медленно катились слезы. - Вам плохо?
            Старик  не ответил и, опираясь на  трость, сутулясь, побрел к выходу.

©®

НА  ГЛАВНУЮ  СТРАНИЦУ