Наталья Сергиева

ИЗ «ПОЭТИЧЕСКОЙ ТЕТРАДИ»

Как хулиган лихой, несущийся в пролетке,
Март слякотью забрызгал все дворы.
А я перебираю четки, как некогда твои вихры.
Ночь сохранит покой уснувших комнат,
И ностальгию, вечную, как Рим.
Так много эти четки помнят
Безумных, вдохновенных рифм.
Когда взмах белых рук был взмахом крыльев,
На холст цветами дивной красоты
Ложились сны и становились былью,
А сердце не боялось высоты.
Кто знал огонь, того ждет пепелище,
Высоты мстят за дерзостную прыть.
Я тоже на унылое кладбище
Несла однажды крылья хоронить.
Укрыла их в земле от глаз досужих,
В самой глубокой из могил,
Чтоб впредь никто не смог набить подушек
Пером и пухом из моих небесных крыл.
А небо - блудница с прозрачными очами,
Куда доступнее, чем кажется земле.
Вновь песню ветра за бескрылыми плечами
Я слышу в небо взвившись на метле.
Но горек тот полет, как жгучь рубец от плетки,
Ни марту, ни себе я не признаюсь в том,
Что плачу о крылах, в ночи терзая четки,
И о вихрах без коих холоден мой дом.

                     * * *

Тебя одевать бы мне 
            только в объятия.
У раненой памяти
            мне бы отнять тебя.
Свести, заморочить
            строптивую голову,
Да танцевать в аду
            с бесами голыми.
Но перепутали черти задание.
И вот я сама
            лишь одета в желание.
Зеленью глаз
            сведена, заморочена,
Да щеки горят,
            как от жгучей пощечины.
А мне бы сбежать,
            мне в веселье укрыться бы.
Чертям на забаву
            пожертвовать рыцарем.
Как прежде быть пьяной,
            свободы напившейся,
Дразнить, разгулявшись,
            рабов, в стадо сбившихся.
Но пред толпою
            на склоки голодною
Несу я к ногам твоим
            светлый рай с преисподнею,
Всех ангелов праведных,
            всех демонов-грешников
За одно лишь касание
            губ сладко-черешневых.

                    * * *

                                           О.Шимолину

Пошлем мораль к чертям собачьим
И догмам предпочтем экстаз!
Хвостом виляя по-щенячьи
Пред миром – это не для нас.
Мой грешный друг, с высокой реи
Плевать на нравственных рабов!
Мы – лучшие. В нас кость белее
И цвета неба наша кровь.

********************************************************************************************      

            Наш новый автор – Нина Юдичева. Вот строки из ее автобиографии:
            «Живу в Гамбурге чуть больше трех лет. Мне нравится особый шарм этого города, его пьянящий дух свободы и национальный колорит. В этом городе можно встретить, кого угодно и услышать любой язык. Город  мостов, живописных парков, различных по жанру театров и музеев, ногочисленных кафешек с самой экзотической кухней народов мира. Он буквально утопает в зелени деревьев, и окутан, словно тонкой паутиной, густым плющом. Заливисто поют птицы, лаская слух. Гамбург вдохновляет. Хочется бродить до устали, любоваться его красивой архитектурой и памятниками. После таких прогулок пишется так легко, словно волшебный голос нашептывает на ушко нужные слова...
            Печатаюсь в русскоязычных газетах Германии. Автор готовящихся к изданию четырех романов, нескольких повестей и рассказов, очерков и статей, миниатюр и эссе».

 
  Нина Юдичева
       Германия

ДВА ОДИНОЧЕСТВА

            Вера Аркадьевна приехала в Германию со своим сыном, невесткой и внуком чуть больше года назад. В общежитии они жили в одном коттедже, но вскоре разъехались по трем разным квартирам - в Германии не принято жить вместе с детьми. Виделись редко. Сын с невесткой после языковых курсов учились на других, пытаясь приобрести новые профессии, а Сашенька, внук, готовился к экзамену в университет, проводя вечера с друзьями на дискотеке.
            Вера Аркадьевна ощущала тоску и одиночество. Она сразу стала какой-то не нужной после переезда в Германию. В Киеве у них была большая трехкомнатная квартира, они жили все вместе, одной дружной семьей, с мужем  заботливо растили Сашеньку, пока сын и невестка получали образование, а потом работали. Вера Аркадьевна овдовела десять лет назад. И это было для нее настоящим ударом. С Леней они прожили душа в душу тридцать пять лет...
            Сейчас ей шестьдесят пять, и жизнь ее наполнена лишь воспоминаниями о прожитых годах. Гришенька, ее сын, пару раз в неделю забегал к ней после учебы, помогал делать покупки, но она видела, что это ему в тягость: они жили с Татьяной в другом конце города, и у него уходила уйма времени на дорогу. Ей было жаль сына, он так уставал! Когда мать заикнулась, что пока еще может обходиться без его помощи, он едва смог сдержать вздох облегчения.
            В выходные дни сын с невесткой бывали в гостях у друзей или уезжали куда-нибудь по недорогой путевке, чтобы осмотреть очередные достопримечательности. Вера Аркадьевна не обижалась них. Они понимала, что у них своя жизнь, что им хочется увидеть что-то новое, что они еще полны энергии и сил. Но все равно было больно. Упрямое сердце не соглашалось принимать доводы разума. Ощущение своей ненужности и пустота, вдруг образовавшаяся вокруг нее, глубоко ранили душу. Немецкий она не учила, но могла сносно объясняться и понимать благодаря тому, что знала идиш. Одинокими вечерами, сидя у телевизора, она смотрела в основном русские передачи. Это был ее язык, ее менталитет, ее прошлая жизнь. Ничего другого ей не хотелось.
            ...Они познакомились на одном мероприятии, которое устраивала еврейская община. В переполненном зале рядом с Верой Аркадьевной оказался пожилой мужчина, который то и дело посматривал в ее сторону. Она была смущена, полагая, что у нее что-то не так. Вера Аркадьевна была худощавой, маленькой женщиной. Его лицо, еще сохранявшее следы красоты, излучало доброту и ум. Седые, аккуратно подстриженные волосы были зачесаны назад и отливали серебром. Она слушала выступление берлинского музыканта и улыбалась своим мыслям. Вспомнила, как часто Леня водил ее на концерты, и они, сидя рядом, держались за руки. А потом бродили по киевским улицам и возвращались домой затемно. Как давно это было... А потом родился Гришенька, и они все вечера проводили дома, но в этом тоже была своя прелесть. Их мальчик рос славным и здоровым и приносил много радости. Он вырос как-то незаметно. Они с Леней оглянуться не успели, как он превратился в мужчину и привел в дом жену. Потом у них появился Сашенька, который снова наполнил их жизнь радостью. Какое счастливое это было время!..
            Ее воспоминания прервали аплодисменты. Вера Аркадьевна машинально захлопала в ладоши и встала. Люди поднимались со своих мест и тянулись к выходу. У гардероба была большая очередь. К ней подошёл ее сосед, что сидел рядом, и улыбнулся:
            - Дайте номерок! Я возьму Ваш плащ, - предложил он.
            Его голос звучал доброжелательно и мягко. Вера Аркадьевна только сейчас разглядела незнакомца. Это был среднего роста, подтянутый, седовласый мужчина с ясным взглядом карих глаз и усталым лицом. Было в его внешности что-то вызывающее симпатию и доверие. Она улыбнулась в ответ,  вытащила из сумочки номерок и протянула ему. Он скрылся в очереди и вернулся через десять минут, одетый в легкую кожаную куртку. Потом мужчина  галантно держал  плащ, помогая Вере Аркадьевне надеть его.
            - Спасибо, - вежливо поблагодарила она, - Вы очень любезны.
            - Не стоит благодарности! Просто я подумал, что Вы будете стоять здесь до второго пришествия, - пошутил он. - Его улыбка была открытой и доброй. - Вам в какую сторону?
            - Мне... Сначала она растерялась, потом взяла себя в руки. - Мне до Wandsbeka.
            - Мне тоже туда же, - просто отозвался он. - Пойдемте?
            Вера Аркадьевна кивнула. Ей не хотелось показаться невежливой, а может, она обманывала сама себя, и ей просто нужно было живое общение и немного тепла? Они шли до станции и обсуждали концерт. Говорил в основном мужчина, женщина слушала его и думала о том,  с чего это он вдруг подошел к ней. Они познакомились. Его звали Георгий, и приехал он из Москвы. Ему шестьдесят восемь. В Германии восемь лет. Жена умерла пять лет назад от рака. Взрослые дети живут отдельно, у них своя жизнь. Они не заметили, как дошли до станции. Сели в поезд. Теперь Георгий расспрашивал свою спутницу о жизни. Вера Аркадьевна отвечала односложно и нехотя, она была смущена этим неожиданным знакомством. Тем не менее, она всё ему рассказала.
            - Позвольте мне проводить Вас! – настойчиво попросил Георгий, когда они вышли из вагона.
            Она пожала плечами и согласилась, подумав о том, что нет ничего плохого в том, если этот симпатичный человек проводит ее до дома. Всё не так скучно, чем идти одной.       Георгий довел ее до подъезда дома и смущенно кашлянул.
            - Вера, как Вы смотрите на то, чтобы завтра погулять по городу? – предложил он  негромко. - Мы могли бы поехать в Stadtpark, там сейчас красиво -  всё цветет...
            - Вы мне свидание назначаете? – ее приятный грудной смех буквально ласкал слух. - Не поздновато ли в наши годы?
            Его проницательные карие глаза встретились с ее насмешливыми, серыми.
            - Нет! – уверенно отозвался он. - Соглашайтесь, пожалуйста, Вера!
            ...Это был прекрасный майский день. Они бродили по дорожкам вдоль аллей парка, любовались буйством красок и наслаждались пением птиц. Солнце ласковым теплом согревало не только тело, но и душу. А возможно, оно не имело к этому никакого отношения: теплее становилось от обыкновенного человеческого общения. Они сели на скамеечку, перекусили бутербродами и разговорились. У них оказалось много общего: они любили одних и тех же писателей, одни и те же фильмы, даже их судьбы были чем-то похожи друг на друга. Оба всю свою жизнь посвятили семье и работе, а сейчас оказались за бортом жизни, которая, кажется, проходит мимо...
            Они вернулись только к вечеру, уставшие, но счастливые от этой встречи, которую подарил им ясный майский день. Теперь они виделись почти каждый день, времени, слава Богу, у обоих было достаточно. Только сейчас оно, словно ускорило свой бег и стремительно мчалось, потому что было наполнено радостью. Георгий и Вера Аркадьевна все больше погружались в этот заново открытый для себя мир любви. Они даже затруднились бы сказать точно, когда поняли, что любят друг друга. Может быть, они поняли это, когда тонкие пальцы женщины с трепетом подрагивали в его еще сильной руке, или когда в глубине его глаз вспыхивали озорные, почти юношеские огоньки, и она отвечала ему восторженным взглядом, или когда звучал колокольчиком ее  смех, если он рассказывал что-то смешное... Они вновь любили, и мир возродился для них заново, утратил свою серость и пустоту, заиграл яркими красками, такими притягательными и манящими, наполнился радостью и смыслом.

********************************************************************************************     

 Александр МАСЛОВ
  (Пятигорск, Россия)

ХИМЕРА

            Вере Максимовне ночью было трудно уснуть. Из прохудившейся трубы на кухне капала вода, последнее время так часто, что приходилось вставать перед рассветом и выливать из наполнившегося ведра. Еще сильнее звука падающих капель донимали мысли, такие же звонкие и отрывистые… Она думала, почему уже четвертый месяц нет письма от дочери, на сколько недель задержат пенсию и сколько денег в этот раз отберет у нее Сергей…
            Утром Вера Максимовна обычно пила чай в комнате за столом, накрытым чистой скатертью. Здесь было все еще уютно, только обои отклеились местами, и трещинами пошел потолок. На столе стояла статуэтка, оставшаяся от бабушки, и ваза с красными пластмассовыми гвоздиками. Дочь Наташенька однажды, когда гостила у нее, выбрасывала их вместе с прочим хламом и приговаривала:
            - Мама, зачем тебе эти мертвые цветы? Пыль собирать? И видеть их как неприятно – такое только в гроб кладут!
            - Вот время придет, мне и положите, - отшучивалась Вера Максимовна.
            А когда дочь уехала, она все же раскопала эти гвоздики из-под кипы старых газет, каких-то вещей, что Наташенька сложила в углу прихожей, помыла их с порошком и поставила на место, в ту же стеклянную вазу. Хоть они тусклые от времени стали, но с ними привычнее в ее маленькой комнате, и стол не казался пустым белым полем с одинокой статуэткой-надгробием.
            После чая Вера Максимовна ходила, прихрамывая, по квартире, влажной тряпочкой вытирала пыль с серванта и книг, заполнявших большую часть простенка. Особенно тщательно она ухаживала за фотографиями, что были в рамках под стеклом. Вот ее внук Игоречек, которого она видела только раз, рядом Наташа с мужем. На другой полке портрет сестры Светланы, уже покойной давно. Осторожно она брала большой цветной снимок 10^го «Б» - ее последнего класса перед уходом на пенсию. Она отчетливо помнила каждого… Никиту, хулиганившего в лаборатории с горелкой и чуть не устроившего пожар… Володю Афанасьева, острого на язык сорванца – ведь именно он дал ей это смешное прозвище «Химера», а теперь, говорят, стал директором той же школы… Вику Попову… Бедная девочка, как любила она Володьку… Весной, в самом конце учебного года… Серная кислота… Сереженька каким-то чудом оказался рядом и выбил пробирку из ее рук… Вику все же спасли…
            Женя и Ольга… Они заходили к ней совсем недавно. И именно на Первое сентября. Приносили груши с дачи, коробку шоколадных конфет. Когда они ушли, Вера Максимовна приглашала соседку посидеть за чаем, а потом отчего-то весь вечер плакала.
            Она вернулась к фотографии сына, за которой теперь было пусто. Раньше там стояли тяжелые тома дорогой ей энциклопедии – Сергей продал ее за бесценок. И в тот же день угодил в вытрезвитель… «Что же делает с тобой водка! Ведь твой отец погиб от нее!». Через полторы недели должна быть пенсия, и Сережа снова придет за деньгами. Теперь он не просит 20-30 рублей – забирает почти все. Вера Максимовна снова взглянула на его лицо, здесь совсем молодое с глубокими желтыми шрамами, и, сжав губы, поставила снимок на полку.
            В кошельке еще оставалось 52 рубля, немного мелочи. Недолго подумав, она засобиралась в магазин.
            К одиннадцати почти всегда завозили горячий хлеб – к бакалейному отделу выстраивалась очередь. Но продавщица - полная блондинка с фирменным значком - отпускала быстро. Через несколько минут Вере Максимовна протянула свои «пятьдесят» и попросила:
            - Батон, пожалуйста, и килограмм вермишельки.
            - Две булки, Любаш, - парень в клетчатой кепке, влезший как-то некстати, оттеснил ее от прилавка.
            - Батон и вермишель, пожалуйста, - повторила Вера Максимовна, но уже кто-то следующий тянул руку за покупкой.
            - Девушка, я вам 50 рублей давала, за батон и вермишель, - сказала она громче.
            Продавщица взглянула на нее, широко раскрыв глаза:
            - Вы мне ничего не давали, бабуля. Я – не дура вам какая-нибудь!
            - Ну, как же… Пятьдесят… Перед тем парнем в кепке…
            - В кепке!.. Не задерживайте очередь!
            - Девушка, пятьдесят рублей!.. Дайте хотя бы хлеба…
            - А ну, мотай отсюда! Прощелыга старая!
            Очередь роптала о чем-то, Вера Максимовна отступила вглубь зала, постояла с минуту и тихо вышла. Неизвестный мужчина догнал ее у двери и протянул булку хлеба в полиэтиленовом пакете.
            - Ты бы просто попросила, мамаш. Понимаю… А кому сейчас легко? – он усмехнулся, от него пахло пивом.
            Хлеб Вера Максимовна не взяла и пошла, прихрамывая, вдоль аллеи. В голове монотонно и отрывисто капали мысли, которые ей не хотелось слышать. Пятьдесят рублей. Последних пятьдесят…
            Года два назад, когда она подрабатывала уборщицей в этом же магазине, заведующая давала ей батон, иногда крупы или масло. Но однажды Вера Максимовна оступилась на лестнице и сломала ногу. Кость срослась как-то неправильно – ей стало тяжело ходить. Потом начала болеть спина, и она уже не могла наклоняться, чтобы мыть полы. Кому она нужна такая теперь? Вера Максимовна снова вспомнила 10^го «Б», следом Вику Попову и осколки пробирки с серной кислотой.
            Отчаянье… Оно похоже на кислоту, разъедающую самое живое. Только больнее. И очень долго… На кухне, где-то в ветхом пенале у нее была бутылочка уксусной эссенции.
            Весь день она рассматривала фотографии, те, что были в альбоме, обшитом бордовым бархатом, пила чай без сахара. Стакан, наполненный наполовину уксусной эссенцией, стоял на столе рядом с одинокой статуэткой и пластмассовыми гвоздиками – «мертвыми», как говорила Наташенька. А вечером неожиданно пришел сын. От него разило дешевым вином, чем-то кислым и гадким. Его ботинки оставили на паласе куски густой грязи, и она вышла на кухню за тряпкой.
            Когда Вера Максимовна услышала хрип и глухой звук упавшего тела, она бросилась назад, едва не расшибив стекло в двери прихожей. Сергей лежал на полу, скорчившись, сминая посиневшими пальцами свитер у горла. Пустой стакан валялся рядом с табуреткой.
            - Сереженька! – она упала рядом на колени. – Сереженька! Господи!..
            Он тихо хрипел, пытаясь что-то сказать, сжимался весь в судорогах, а она плакала, гладила глубокие желтые шрамы на его лице и причитала:
            - Сын мой! Почему же всегда!.. всегда ты так спешишь взять на себя чужую судьбу!
            Она вспоминала… Как он любил Вику Попову… Бедная девочка… Через три года она погибла в автокатастрофе… От отчаянья нет спасения, как и от кислоты.

НА  ГЛАВНУЮ  СТРАНИЦУ