Как молоды мы были...

 
   Борис Татаринцев
    (Питсбург, США)
         - для YSR

САМОВОЛКА
Из цикла «Военные рассказы»

            До армии Ваня Журавский успел поучиться в Петрозаводском университете и даже немного поработать бетонщиком. Поначалу служба у него складывалась вполне удачно. В батарее его поставили в огневой расчет на должность строповщика - с этого все огневики обычно начинали. Ваня был сильным от природы парнем - запросто подтягивался на перекладине, делал "выход силой" и "подъем переворотом",  во время кроссов уверено укладывался в нормативы, а на строевом плацу смотрелся не хуже иного старослужащего. Через полгода, когда Ваню перевели в наводчики, он прекрасно справился и со своими новыми обязанностями.
            Быть бы ему в скором времени замом начальника расчета, носить сержантские лычки на погонах да раз в месяц получать в получку тридцать марок, ровно в два раза больше, чем рядовому полагалось... Однако не лежала у Вани к делу этому душа, не было в нем ни капли честолюбия. А какой без этого командир! Ваня заскучал и начал просить комбата списать его в хозвзвод. Мол, руки он на учениях отморозил, и они у него теперь мерзнут, и нет ни какой возможности с прицелом управляться. Дело было по осени, командир в отпуск уехал - при нем о хозвзводе и заикаться не стоило, классные наводчики на дороге не валяются - ну,  комбат и уступил. Где-то в глубине души недолюбливал он молчуна Ваню. Вернее сказать, опасался - молчит, молчит, а иной раз такое скажет - хоть стой, хоть падай.
            Перевели Ваню кочегаром в котельную. Командир из отпуска вернулся, узнал про такое дело, долго ругался, да ничего не поделаешь - ушел поезд-то, должность наводчика другой человек занял. Днем Ваня в казарме отсыпался, а по ночам  в кочегарке дежурил. Кочегар - должность легендарная, сколько на ней ярких личностей перебывало, а сколько раскрылось! Вот хоть бы Рома Яуга, вернее Ромуальдас. Как попал в кочегары, сей же час по-русски и заговорил. Да как заговорил! Кое-кто из офицеров по сию пору его цитаты из "Бравого солдата Швейка" забыть не может. Кому понравится, если тебя с фельдкуратами  да поручиками сравнивают...
            Была у Вани одна особенность - его непреодолимо тянуло к спокойному, уединенному врямяпрепровождению. Толи это в характере его заложено было, толи с детства в привычку вошло - сказать не берусь. А рос Ваня в маленьком поселке под Петрозаводском. Зимой бывало дома снегом под самые крыши завалит, а зимы в Карелии длинные - по апрель. Летом - рыбалка, грибы. Ни что так на раздумья философские не настраивает как поплавок на тихой озерной глади, да  шелест веток в светлом, хоть вышивай, сосновом бору. Сидя в кочегарке, Ваня ночи напролет проводил за книгами, решал шахматные этюды, самостоятельно, опять же по книгам, учил немецкий язык. У него и метод свой был выработан. Он взял книжку с немецкими текстами и выучивал из нее отдельные фразы. Одна из них, к примеру, была следующего содержания: "Мне приходится воровать для того, чтобы этого не пришлось делать моим детям". Там еще и другие были  не менее странные выражения однако. А что Ваню вовсе не волновало, так это материальная сторона жизни. До увольнения в запас - меньше полугода, а у него даже дембельского чемодана нет.
            Язык-то Ваня учил, да практиковаться в нем не с кем было. В увольнения мы не ходили - контакты с местным населением начальством не одобрялись, хотя официально  и не запрещались. Вопрос этот в ту пору еще слишком деликатным оставался - война только четверть века как закончилась. Во время нее на территории цетхайнского гарнизона (бывшая ГДР) лагерь для военнопленных располагался, в память о котором братская могила осталась. Под ее плитами лежали несколько  тысяч советских солдат - русских, украинцев, казахов, грузин, евреев и кто там еще будет - велика Россия, всех не перечислишь. Ходили слухи будто бы, когда крематорий разбирали, на закопченных кирпичах обнаружили надпись нацарапанную: "Мстите жителям Цетхайна!".  Однако мы в Германии не для мести находились, а чтобы войны  никогда больше в Европе не было.   Немцы тоже горюшка с лихвой хватили и за фюрера своего по полной рассчитались.  Не знаю, что они про нас думали, но внешне относились вполне дружелюбно. Стоишь бывало на дороге, "голосуешь". Первая же машина остановится и если по пути, так подбросит, иной раз и крюк даст, чтоб до места доставить. Помню, как один парень из ракетно-технического взвода рванул в самоволку, в гастштет за бутылкой. Дело было к ночи. Хозяин уже спать лег. Немцы ложатся рано. Но ничего - поднялся, двери отпер.  А тут накладка - на бытулку около марки не хватает, но если стоимость посуды вычесть, так как раз будет. Парень берет бутылку в руки, открывает ее, голову запрокидывает и через горлышко выпивает. Потом пустую бутылку немцу вернул. А тот ему еще и сдачи пару "фенешков" дал. Ну, кто бы в Союзе такое позволил! А еще был боец в хозвзводе. Он в один немецкий дом, что в соседней с гарнизоном деревне, канистры с бензином носил. Так его немцы и вовсе как родного принимали. За стол усадят, напоят, накормят, да еще и спать уложат. А утром он, как проспится, назад во взвод возвращается.
            Надо заметить, что отношения наши с немцами, "камрадами", как мы их называли, строились главным образом на взаимной коммерческой выгоде. Немцы охотно покупали привезенные из краткосрочных солдатских отпусков часы, транзисторные радиоприемники и болгарские сигареты. Многие из окрестных крестьян для работы, особенно зимой, предпочитали добротные армейские телогрейки, шапки-ушанки и трехпалые рукавицы. Но в основном торговали бензином, брали немцы и громоздкие танковые аккумуляторы. Продать камрадам канистру-другую бензина считалось незазорно - надо же домой подарки родным привезти! С пятнадцати солдатских марок особо не разгуляешься - пасту зубную купишь, подшивку для подворотничков, крем сапожный, в чайную солдатскую пару раз сходишь - глядишь, ничего и не осталось. Правда, находились такие, кто это дело на поток ставили. Их в солдатской среде не уважали. Раз читал я в приказе по армии, как какой-то сержант со склада горюче-смазочных материалов пригнал в деревню целый бензовоз и начал прямо с "колес" торговать. Под трибунал пошел. И поделом -  жадность фраера сгубила.
            Вечерам, перед отбоем любил я посидеть вместе с Ваней, побеседовать задушевно. При случае наведывался к нему в кочегарку. Хорошо там было - тихо, тепло. Ваня бывало дверку чугунную приоткроет, щепочку внутрь просунет, а как та  огоньком займется! Вытащит наружу, сигарету от нее прикурит. Сигарету Ваня всегда держал в правой руке, сложенными в кольцо  большим и указательным пальцами. Затягивался глубоко, неторопливо. Докуривал до самого кончика, едва пальцы не обжигал. Так курили на войне солдаты, так курят сельские шоферы и работяги после смены у пивного ларька - просто, без рисовки и киношного понта.
            - Я тут, на техзоне два танковых аккумулятора припрятал", - начал раз Ваня и затянулся. - Хорошо бы их камрадам продать.
            -Так ведь они же тяжеленные. Килограммов на десять потянут, - отозвался я с сомнением в голосе.
            - На пятнадцать, - поправил Ваня.
            - Тем более, - не унимался я.
            - В Нейдорф нести - смысла нет. Там немцы зажравшиеся; гарнизон то - рядом, а в Ниску мы их не допрем.
            - Точно. Не допрем. А если на санках?
            - Вань, ты чего? Где ты их возьмешь, санки-то?
            - А возле ДОСа. Я сегодня мимо шел и видел, как детишки на санках катались, - сказал Ваня и, опустив вниз подбородок, выпустил струйку табачного дыма  себе на колени.
            - А, что! Это - дело, - согласился я.
            - Ну, дак, - поставил Ваня точку в разговоре.
            Через пару дней, в субботу, сразу после отбоя, сославшись на неотложные дела, я  отправился в штаб. Посидев там для вида минут пятнадцать, я незаметно вышел из казармы и пошел к техзоне, где находилась котельная. По дороге я ненадолго завернул к дому офицерского состава (ДОСу) - двухэтажной, барачного типа постройке, имевшей один общий, длиннющий коридор с большим количеством дверей. В ДОСе жили офицеры и сверхсрочники. Семейные занимали отдельные  комнаты, а холостяки селились по несколько человек вместе. Дело было к весне, однако накануне выпал небогатый в этих местах снежок.  Он здесь и в декабре-то нечасто бывает, а тут на тебе вот. Возле деревянного крыльца стояло несколько детских санок - нехитрое развлечение гарнизонной детворы. Я взял одни из них - те, что казались покрепче и двинулся дальше.
            Котельная находилась возле техзоны и служила  для обогрева  помещений, в которых стояли пусковые установки и тягачи для транспортировки ракет. Что бы попасть в кочегарку, надо было пройти через КПП, где денно и нощно дежурил наряд под началом старшины-сверхсрочника. Осторожно обогнув освещенный КПП, я крадучись пробрался поближе к тому месту, где за высоким с колючей проволокой забором находилась котельная. Негромко свистнув, так чтобы не услышал охранявший техзону часовой, я затаился и стал ждать. Через короткое время одна из досок сдвинулась в сторону, а из образовавшегося прохода показался прямоугольный, размером  с большую посылку ящик, за ним - второй. Пока Ваня осторожно протискивался между досок, я положил аккумуляторы поперек санок, потянул за привязанную к полозьям веревку - санки поддались. "Порядок", - сказал я, и уже через минуту мы ходко волокли их по тропинке в сторону деревни Нейдорф.
            Миновав безлюдную, с затемненными окнами  деревню, мы пересекли шоссе и двинулись напрямик через распаханное по осени поле. Ориентиром служили видневшиеся вдали огоньки. Снега было мало. Кое-где виднелась черная, непокрытая земля. Санки шли плохо. Ваня тянул за веревку, а я подталкивал сзади. Аккумуляторы норовили сползти с дощатого сиденья. То и дело их приходилось поправлять. Пройдя около километра, мы  вышли к проселочной дороге. Снега на ней не было вовсе. Санки пришлось бросить и тащить аккумуляторы на руках. Я довольно быстро устал, делал частые остановки. Неподъемная ноша тянула вниз, меня шатало из стороны в сторону. Я скрипел стиснутыми зубами и даже немного подвывал, однако шаг за шагом продолжал двигаться вперед. Последнюю сотню шагов сделал, как во сне. Через застившую глаза пелену я видел лишь темные контуры постепенно удаляющейся от меня фигуры. Это Ваня размеренным шагом двигался к намеченной цели.
            На краю деревни Ниска, несколько на отшибе, стоял аккуратный домик с гаражом и садом за металлическим, сетчатым забором. Мы прошли через калитку во двор, поднялись на освещенное крыльцо, постучали в дверь. Через некоторое время дверь отворилась, и на пороге появился мужчина в полосатой пижаме. Пряча заспанные глаза от яркого света электрической лампочки, он вопросительно посмотрел на нас. "Добрый вечер! Как идут Ваши дела?", - начал было Ваня по-немецки. Вместо ответа на лице у немца появились явные признаки раздражения. Я понял, что самое время вмешаться и, шагнув вперед, произнес, красноречиво указывая на стоявшие возле наших ног аккумуляторы: "Кауфен, кауфен". Мужчина, мигом смекнув в чем дело, спросил: "Вифель?" - "Цейн", - сказал я и для верности повернул к нему ладони с десятью растопыренными пальцами, тыльной стороной наружу. "Йа, йа", - прогундосил немец,  радостно потирая руки, и скрылся в доме. Через пару минут он вернулся, держа в руках "кобру" - большую бутылку водки с шарообразным расширением в средней части горлышка. "Десять - за каждый", - уточнил я на ломаном немецком. Немец молча протянул мне зажатую в   кулаке купюру с портретом Гумбольта. "Видал, дураком прикинулся? Как будто цен не знает", - сказал я, обращаясь к Ване. "Давай-давай, ка-ра-шо", - затараторил немец - Бауен социалисмус". Он оторвал от пола  правую обутую в мягкую домашнюю туфлю ногу, слегка оттопырил назад нижнюю часть туловища и издал резкий характерный звук, словно футбольный мяч, из которого с силой вышел воздух. Довольные сделкой мы тут же распрощались. Немец отправился спать под своей пуховой периной, а мы пошли в сторону находившегося неподалеку гастштета.
            Миновав деревенскую улицу, мы с Ваней оказались возле железнодорожного переезда. За ним, в десятке шагов от полосатого шлагбаума, стоял двухэтажный дом из красного кирпича с примыкавшим к стене глухим, каменным забором. Над входом весел фонарь, освещавший массивную дубовую дверь и готическую вязь кованых железных букв - "У дороги". Оглядевшись по сторонам, мы вошли внутрь. За стойкой, возле никелированных пивных кранов, хлопотал хозяин. Время было позднее - около одиннадцати, и народу в зале было совсем немного. За парой аккуратных, покрытых белыми в зеленую клетку скатертями, сидели две чисто мужские компании - расположившиеся по-домашнему "камрады" играли в карты. Игра шла неторопливо - явно не за интерес, а ради удовольствия. Немцы лениво покуривали, время от времени кто-то пригубливал ликер из крошечных словно больничные мензурки рюмок, запивая его газированной "Колой" из тонких, высоких  стаканов, а кто-то пил  светлое пиво, причмокивая от удовольствия.
            На нас никто не обращал внимания. Сев за свободный столик, мы стали ждать хозяина. Через пару минут подошел его сынишка - шустрый такой паренек лет пятнадцати. Мы заказали горячей колбасы, по бутылке пива и пару пустых стаканов. Когда все это оказалось на столе, Ваня достал из-за пазухи "кобру", отвинтил на горлышке крышку и, разлив водку по стаканам, произнес с усмешкой, скосив глаза   в сторону немцев: "Покажем "камрадам", как русские пьют". Не могу сказать, что бы это предложение вызвало у меня большой энтузиазм. Стоило мне хоть немного перебрать, как я на следующий день сильно мучался похмельем - приступы тошноты дополняла изнуряющая головная боль. Однако отказаться я не мог - сам погибай, а товарища выручай. Мы осторожно, чтобы не разбить стаканы, чокнулись,   дружно, в несколько глотков выпили противную, теплую водку. Ваня, слегка повернув голову, коротко выдохнул насторону. Аккуратно отломил от лежавшего на тарелке ломтя маленький кусочек хлеба, поднес к лицу, понюхал, неторопливо отправил в рот. Потом он взял в руку пузатую пивную бутылку, сделал несколько осторожных глотков, кончиком языка облизал губы. Достав пачку солдатских сигарет "Дымок" и блестящую, купленную в военторге зажигалку, он прикурил и только после этого произнес: "А водка-то немецкая - дрянь. Не зря её "костылём" называют. Стоит в горле и ни туда - ни сюда. Наша "столица" куда как лучше идёт". Помолчал минуту - другую, покурил и снова разлил по стаканам.
            Игра за соседними столиками явно разладилась. Взоры присутствующих устремились в нашу сторону - допьют эти русские свою водку или нет? Однако перед нами этот вопрос не стоял. Пока водка на столе - ее надо пить. А как иначе. После третьей Ваня, подперев ладонью подбородок и глядя куда-то вдаль, поверх ополовиненной бутылки, неожиданно запел чистым, ровным голосом: "Степь да степь кругом. Путь далек лежит...". "В той степи зимой замерзал ямщик", - подхватил я с детства знакомый мотив. Особыми музыкальными способностями я не отличался и, как говорила бабушка, мне в детстве медведь на ухо наступил. Да разве в способностях дело? Русский человек не голосом поет, а душою.
            Водка кончилась и деньги - тоже, однако возвращаться назад, в дивизион мы не собирались. Ваня снял с себя черную, с серым цигейковым воротником, специально взятую для продажи танковую  куртку и нетвердой походкой подошел к соседнему столику.  Для начала он заломил за нее астрономическую цену - сто марок. В ответ крепкий, средних лет немец предложил ему десять. Сошлись на двадцати пяти. Только мы подошли к стойке, что бы заказать еще по сто пятьдесят, как в помещение с криком вбежал хозяйский сынишка: "Полицай, полицай!", - истошно верещал он. "Ваня, патруль! Сматываемся! Быстро!", - прокричал я, увлекая захмелевшего товарища к дверям кухни. Через заднюю дверь мы выскочили во двор, но было поздно - над каменным заборам маячила темная фигура  в шапке-ушанке и зимней полевой форме.
            Мы залегли возле коровника. Я еще надеялся, что патруль, который не решался зайти внутрь двора, в конце концов, уедет, и мы задворками сможем "вырваться на оперативный простор". Однако Ваня, у которого вдруг появилась несвойственное ему словоохотливость, похоронил и ее. Чтобы не выдать нашего присутствия, я попытался прикрыть ладонью Ванин рот. Он стряхнул мою руку и заорал пьяным голосом: "Ах, ты меня душить, гад?!..". В считанные минуты все было кончено. Дверь отварилась, зажегся яркий свет, на пороге появился хозяин в сопровождении пехотного лейтенанта и двух сержантов. Хозяин кричал, что не мог выгнать русских солдат по той причине, что один из них генеральский сын. Это я наплел ему для солидности. Чего спьяну не скажешь?
            Нас вывели на улицу, а перед тем, как забросить в кузов стоявшего неподалеку армейского фургона с брезентовым верхом, лейтенант вернул мне меховую со звездой шапку, которую я час назад оставил перед входом. Шапка попалась на глаза заскочившему за бутылочкой пивка лейтенанту, и он отдал приказ на "прочесывание местности", ставший для нас роковым.

НА  ГЛАВНУЮ  СТРАНИЦУ