Владимир Савич
     (Монреаль)

ДЛИННЫЙ, ПЕТЛЯЮЩИЙ ПУТЬ

          Дом № 56, мирно маячивший на перекрестке Первого коммунистического тупика и Второго интернационального спуска, ничем существенным не отличался от таких же бетонных мастодонтов, коих было без меры натыкано в одном крупном индустриальном центре. Бетон, стекло, подвал, а в нем котельная (в которой и развернутся основные события этого повествования).
          Котельная эта была небольшой, подслеповатой, с множеством всевозможных задвижек, вентилей, краников комнатенкой. Сколоченный из винных ящиков обеденный стол и пара наспех сбитых табуретов. По утрам в подвальный полумрак спускалась бригада слесарей, хмурых с помятыми лицами ребят неопределенного возраста. Часов до одиннадцати они еще чего-то крутили, чинили, гремели ключами и кувалдами, после пили плодово-ягодную "бормотуху", сквернословили и дрались. Когда величина пролитой пролетарской крови достигала количества выпитых стаканов, у оцинкованной подвальной двери с жутким воем тормозил милицейский газик. Из него на цементные плиты двора выскакивал молодой, слегка одутловатый районный участковый Макарыч. И, угрожающе размахивая табельным пистолетом, по-свойски приводил распоясавшуюся слесарню к порядку.
          - Что, синюшники, давно в "хате" не были? - кричал участковый, грузя нестойких к плодово-ягодным суррогатам пролетариев в тесный ментовский воронок...
          - Ксиву составляй, начальник, у нас еще три пузыря "Агдама" на столе осталось, - требовали хозяева незаконно изымаемых бутылок.
          - Я вам щас сделаю ксиву! - шипел уполномоченный и снимал с "макарова" предохранитель. Слесаря тревожно замолкали.
          - Товарищ сержант, - отдавал участковый команду помощнику, - собирайте вещдоки.
          - Есть, - отвечал сержант, - и сбрасывал остатки спиртных возлияний во внушительных размеров сумку. Машина трогалась. Котельная погружалась во мрак и тишину.
          Вечерело, и из сантехнического сооружения котельная превращалась в шумную обитель местной рок-элиты. В эти вечерние часы вентиля, заслонки и манометры котельной дома 56 уже слушали уже не слесарскую брань, а музыку Пола Маккартни. Почему Маккартни? Да потому, что в то время, как верхний мир существовал общностью выбора, нижний предпочитал делать этот выбор сам. Так, одна котельная слушала Цеппелинов, другая "сдирала" импровизации с Джимми Хендрикса, третья балдела под роллинговский "Satisfaction". Котельная дома номер 56 тоже имела свой маленький бзик, здесь рвали сердца яростные поклонники Пола Маккартни. О чем и свидетельствовал висевший в красном углу котельной нарисованный (художником Михеем) портрет Пола Маккартни с приклеенным к нему кредо подвальщиков - " Коль не знаешь "Yesterday", не суйся в двери к нам, злодей".
          Но, несмотря на такое предостерегающее заявление, злодей являлся. И вновь как в утренние часы его олицетворял собой оперуполномоченный Макарыч.
          - Что, битлаки, давно в хате не были? - истошно орал участковый, грузя меломанов в тесный ментовский газик.
          - Составляй протокол, начальник, у нас еще три пузыря "Кызыл - Шербета" осталось, - гудел воронок.
          - Я вам щас сделаю протокол, - шипел на заявление Макарыч и тянулся к кобуре. Неодобрительный гул стихал.
          - Товарищ сержант, собирайте, вещдоки, - отдавал приказание Макарыч, и снова, как и утром, во вместительную сумку летели остатки дармовой бормотухи. Машина трогалась. До утра в котельной оставались только стол, стулья, ключ на 48 и изорванный в клочья портрет Пола Маккартни (вот тебе, Пол, и "Baсk in USSR").
          А слесарно-хипповые вещдоки доблестные рыцари общественного порядка "уничтожали" в павильоне "Мутный глаз". Обычно между третьим и пятым стаканом "Кызыл-агдамовского" коктейля старший лейтенант Макарыч начинал безбожно икать, чихать, сморкаться и угрожающе тянуться к табельному пистолету "макаров".
          - Грузи, - командовал сержант, и верные по нелегкому ремеслу соратники заталкивали старлея в воронок.
          Как правило, за этим лихими набегами шли собрания общественности и правоохранительных органов. Доска объявлений местного ЖЭКа пестрела указами, а стенд районного опорного пункта милиции - постановлениями.
          "Укрепить!" - гласил указ. "Расширить!" - требовал стенд.  «Заменить замки и завалы!», - вторила стендам и доскам замученная кражами солений из подвальных боксов общественность.
          Но проходило время. Постановления понемногу забывались. Общественное мнение успокаивалось. Маккартневцами вызывался известный в округе "специалист по завалам" со звучной фамилией Жора Моцный. И снова дым болгарских сигарет «Солнышко» и вперемежку с винно-водочными парами стелился в "Lonely hearts club band" Пролетарского района.
          Как-то в один из зимних вечеров, когда никто не ожидал набега антимузыкальных "опричников", оцинкованную дверь сотряс удар кованого сапога. Щеколда треснула, и на пороге возник бравый участковый, старший лейтенант Макарыч. Странно, но в тот вечер он был один. То ли вверенный ему боевой отряд дружинников был брошен на другой фронт идеологической битвы, то ли Макарыч решил сам, в одиночку, покончить с музыкальным "Маккартнизмом"? Только начал он, как обычно, с крика:
          - Ну что, битлаки, мать вашу в душу! Опять засели! Ах, вы пейсатики мохнорылые! Курвы империалистические! Всех пересажу! Я вас, б..дей, научу Родину любить!
          Монолог разошедшегося старлея перебил 18- летний "балбес" Стас (выпертый накануне за протаскивание вредных мыслишек в студенческую среду культпросветучилища):
          - Макарыч, ну что ты орешь, как чумовой, - оборвал он участкового. - Давай забудем на время, "старшой", всю политическую туфту, которую тебе рассказывают в красных уголках. Оставим политические бури и идеологические штормы, а бухнем-ка за нерушимую дружбу власти и народа добрую кружку чернильца, - и для убедительности сказанного, Стас извлек на свет дурнопахнущий фугас "Кызыл-шербета".
          - Я тебе бухну, махновец! Я вас, оппортунистов косматых, собственнолично в "столыпин" доставлю, будешь знать кому "бакшиш" предлагать, - опер цепким взглядом скользнул по зеленому бутылочному стеклу. Дрогнуло горячее сердце, кругом пошла холодная голова, и чистые ментовские руки жадно потянулись к вожделенному продукту. - Ладно, - подобревшим голосом произнес опер, так и быть, плесни, кудлатый, "власти" стакашку. С самого утра маковой росинки во рту не было. Извелся с вами, битлаками, слесарями, времени нет, "понишь", ни выпить, ни закусить. Да, что говорить, посидеть и то некогда. А ну, дай место старшому, - и он бесцеремонно столкнул кого-то с колченогого табурета. - Насыпай, - Макарыч указал на пустой стакан. - Ну, песнярики, давай рассказывай, как до жизни такой докатились? - закусывая беломориной, спросил Макарыч. - Люди, "понишь", БАМ "подымають", корабли, "понишь", в космос "закидывают", а вы волосатиков на стены вешаете. Нехорошо! Вот это что за педрило висит? - и Макарыч указал на портрет Маккартни.
          - Ты, Макарыч, свою вульгарщину, "понишь", здесь брось, - обиженным тоном произнес Стас...
          - А чё ты обижаешься? Педрило, они все педики, волосатики эти ваши! Нам, "понишь", на лекции рассказывали, - ответил Макарыч.
          -Этот не педрило, это великий Маккартни, - пояснил Стас.
          - А, - протянул участковый и добавил. А мне один хрен, кто. Ты лучше налей-ка, Стасец, еще стаканец.
          Макарыч выпил, пожевал соленый помидор и, сытно икнув, сказал:
          - Не, пацаны, надо это заканчивать.
          - Чего заканчивать? - не поняли битники.
          - Шляться сюда, "понишь". Во чего!
          - Надо бы, Макарыч, да больше как сюда и податься нам, выходит некуда, - возразил ему Стас.
          - Как некуда, а школа, а Дом культуры? Все для вас понастроили.
          - "Лом" это культуры, Макарыч, а не Дом, - хором заявили подвальщики. - Там же только "хор ветеранов", да кружки "умелые руки", а нам аппаратура, гитары нужны.
          - Гитары говоришь, - Макарыч скосился на лес гитарных грифов, стоявших вдоль подвальной стены. - Зачем вам гитары? Вон их у вас сколько, что "першингов" у чемберленов. Где вы их только берете? В магазинах-то их днем с огнем не найдешь, "понишь"?
          Разговор невольно стал перетекать в музыкальное русло.
          - А это у вас что, семиструнка?- старлей косанул на стоявшую поблизости "доску" производства Апрелевской музартели.
          - Да нет, Макарыч, ты что! - невольно перейдя на ты, дружно загалдела подвальная братия. - Мы на семи струнках давно уже не лабаем.
          - Чего, чего? Это что за феня такая, почему не знаю? - спросил Макарыч.
          - Лабаем, ну, значит, играем по-нашему.
          - А! Ну, тогда понятно, а я это, "понишь", на семиструнке Высоцкого лабать могу. "Если друг казался …" и это "На братских могилах…", и еще эту. Как ее? Ну, эту… помните "Сколько раз тебя из пропасти вытаскивал".
          - "Скалолазка" что ли? - подхватили "андеграундовские" музыковеды.
          - Во-во, "Скалолазка". Ох, знал я одну, язви ее в душу, - многозначительно вздохнул старлей и смачно затянулся беломориной.
          - Да ты что, Макарыч? Серьезно что ли умеешь лабать? - изумилась подвальная ватага. - А ну-ка. изобрази!
          - А чё, и изображу. Вы че, "понишь", думаете, что если я мент, так мне все человеческое чуждо? Нет, шалишь, братва, Макарыч и жнец, и на игре дудец! Ну-ка, дай сюда вашу балалайку.
          Через мгновение гитара была перестроена, и Макарыч - живое воплощение "гуманной власти" - запел.           Хотя какой "властью" являлся этот вечно задерганный начальством и общественностью опер, ненавидимый блатными и проститутками "мусор", презираемый битниками и свободными художниками "ментяра".
          - Ну как? - закончив песню, скромно спросил старлей.
          - Да, здорово, Макарыч! - зааплодировали участковому "маккартневцы". - Тебе бы на шестиструнке выучиться, да "Yesterday" c "Let it Be" слабать!..
          - Так покажите, я смышленый, - и Макарыч охотно уставился на новые, незнакомые ему аккорды. За разговорами, музыкой и "бухаловом" незаметно пробежало время. Когда обнявшаяся шинельно-мохнатая кодла с громкими песнопениями и безумными планами на близкое вооруженное восстание вынырнула из подвальных глубин, на дворе уже свирепствовала холодная ночь, светом далеких созвездий дарившая нам веру в скорые перемены. Но новый день не принес перемен, до них еще было далеко…
          Жизнь распорядилась так, что вскоре я уехал в другой район города. И теперь лишь изредка наведываясь в свой старый дом. Я знал, что Макарыч по-прежнему на боевом посту вверенного ему Пролетарского района. Имел сведения, что Стас научил-таки его шестиструнным аккордам и потихоньку приобщил старлея к искусству "великого ливерпульца". Потом вдруг пошли слухи, что то ли Макарыч кого-то застрелил, то ли Макарыча...
          Цветными лепестками облетела моя юность и молодость, а на пороге зрелости судьба привела меня, под крышу районного ОВИРа. Народу у дверей по утрам набивалась прорва.
          - Че, кучерявые, в теплые хаты захотели?- обращался к отъезжающим молодцеватый старший лейтенант.
          - Открывай, старлей, время! - требовал народ.
          - Я "те щас" открою, - шипел лейтенант и тянулся к кобуре с "макаровым".
          Иммигрантская публика покорно стихала.
          Наконец, все бумаги были в кармане, и я отправился прощаться с городом, где прошла моя первая половина жизни. За день обошел я все близкие мне некогда уголки. Пришел и к подвальной двери...
          Короткий декабрьский день затухал в свете зажегшихся фонарей. Падал снег, и грустно смотрел на меня старый дом. Такая заветная некогда дверь сегодня была широко распахнута и сиротливо смотрела на мир заржавевшим завалом. Те же, кто когда-то ломал ее в поисках обманчивой свободы, выросли, позабыв о своих мечтах - кто спился, кто обзавелся семьей, а кто иномаркой. Ну, а новое поколение выбрало "Пепси". Было тихо, пахло сыростью, мышами и кошачьей вольницей. Долго стоял я у двери, вспоминая слова из "Yesterday": "Я вчера огорчений и тревог не знал. Я вчера еще не понимал, что жизнь нелегкая игра".
          Через несколько дней сверкающий авиалайнер увез меня из заснеженных полей моей милой родины туда, где нет ни метелей, ни снежных бурь.
          Минуло несколько лет. Как-то душным хамсиновым вечером брел я, грохоча своей продовольственной тачкой по булыжной мостовой тель-авивского «Арбата». Раскаленный солнечный диск бросал свои прощальные лучи на задыхающийся город. В жарком вечернем мареве дома деревья, машины и люди казались какими-то размытыми, нечеткими, призрачными. Из всей этой химерической картины реальными были только долетевшие до меня аккорды "Yestеrday". Позабыв о жаре, о нелегкой ноше, поспешил я на любимый мотив и вскоре увидел сидевшего на тротуарном бордюре гитариста. Пел он плохо, но выглядел весьма колоритно. Длинные волосы были схвачены брезентовой ленточкой, на шее болтались чьи-то хищные зубы, худые икры обтягивали истертые до белизны джинсы фирмы Lее, на боку болталась пистолетная кобура. "Боже мой, - пронеслось в воспаленном хамсином мозгу, - да ведь это - же Макарыч!".
          Сердце мое упало куда-то далеко вниз. В висках заухали молотки. Макарыч? Неужто он?! Напряженно вглядывался я в черты, знакомого и вместе с тем незнакомого мне лица, как будто от решения этого вопроса зависело что-то важное в моей жизни. Живописный музыкант меж тем закончил "Yestеrday" и, достав из карманных глубин наполовину опорожненный "Кеглевич" (популярный сорт израильской водки), спросил: - "Плеснуть?" Но, не дав мне ответить, выпил и "выразительно" затянул "Long And Winding Road":  "Длинная, петляющая дорога, ведущая к твоему дому, не исчезнет никогда. Я видел эту дорогу и прежде…".
          В душе моей закопошились ностальгические обрывки прошлого: оцинкованные двери котельной, портвейн "Кызыл-Шербет", ментовский газик и пистолет системы Макарова. Глаза мои предательски повлажнели. Я бросил в соломенную шляпу музыканта серебряную монету и, не дослушав песню, побрел по узким лабиринтам к шумевшему неподалеку городскому проспекту.

Михаил КОЛКЕР

ДУЭЛЬ

          В этом старинном сибирском городе он был кумиром. Кумиром, в том  уже почти позабытом смысле этого слова. Сегодня разве что поп-звезды первой величины могут похвастаться таким преданным, таким искренним поклонением. Хотя  в эстрадном обожании больше истерии, пустоголового фанатизма. А Виталика любили...  Любили по- настоящему. Да и нельзя было его не любить.
          Актера Виталия Терского Бог наградил не только драматическим дарованием, но и редкой, сегодня почти не встречающейся внешностью классического героя-любовника. Блондинистый, голубоглазый, с красивым бархатным баритоном, он самой природой был предназначен для ролей всяческих донов, сэров и синьоров. К несчастью, в театре очень редко бывает, что актер с подобной внешностью еще и обладает настоящим темпераментом. Обычно герои-любовники истеричны, манерны и по-женски кокетливы. Терский, в отличие от большинства собратьев по амплуа был наделен мощным мужским началом, и его бархатный баритон никогда не звучал слащаво. В общем, что там говорить, зрительское обожание было предначертано и даже фамилия – Терский звучала как старинный сценический псевдоним.
          Кстати, о фамилии. Виталик утверждал, что идет она от знаменитого шляхетского рода. Отчаянные женолюбы, пьяницы и рубаки, проливавшие кровь за свободу Речи Посполитой, -  опасный генофонд. Не знаю, как там с лихими шляхтичами, но бузотер Виталик был действительно редкостный и имел удивительную особенность постоянно влипать в невероятные истории, о которых еще долго передавались по всему городу самые невероятные слухи. И хотя далеко не всегда его проделки можно было назвать безобидными, любовь к нему только возрастала, и ряды поклонников Виталия Терского пополнялись все новыми и новыми жителями старинного города.

ИСТОРИЯ О ТОМ, КАК ВИТАЛИК КГБ ДУРИЛ

Было в старинном сибирском городе знаменитое общежитие. Находилось оно в здании бывшей купеческой биржи и уже самим своим видом – узорными чугунными решетками балконов, мраморными лестницами, лепниной карнизов и высотой потолков – вселяло уверенность, что живут здесь люди необыкновенные. И действительно,  предназначалось общежитие для представителей  творческих профессий. Актеры, музыканты, художники, журналисты и писатели заселяли два этажа краснокирпичного здания на улице имени народного героя Монголии Сухэ-Батора. Естественно, такое сосредоточение творческих личностей в одном месте создает особую ауру. И практически каждый день комнаты и коридоры бывшей купеческой биржи заполнялись местной культурной элитой. Тут запросто можно было встретить редактора молодежной газеты и маститого скульптора, студента театрального училища и уже известного на всю страну писателя, нищего поэта и успешного дирижера симфонического оркестра. Конечно же,  Виталий Терский здесь был частым и желанным гостем. И хотя сам актер проживал вместе с женой в отдельной двухкомнатной квартире, его почти каждый вечер можно было увидеть на Сухэ-Батора в составе той или иной веселой компании.
          Чтобы были понятны все обстоятельства произошедшего, нужно сказать, что старинный сибирский город был построен вблизи удивительно красивого и известного на весь мир озера. В начале восьмидесятых, когда происходили описываемые события, сюда со всего света съезжались желающие увидеть своими глазами «сибирскую жемчужину», так что по количеству иностранцев город мало уступал Москве и Ленинграду. Понятно, что и работа спецслужб была здесь напряженней и ответственней.
          Как-то теплым апрельским вечером, когда воды знаменитого озера уже очистились ото льда и по всему городу бродил шалый весенний ветер, в одной из комнат бывшей купеческой биржи собралась веселая компания.  Отмечали день рождения журналистки местной молодежной газеты. Разговор крутился вокруг последних городских новостей. Само собой вспомнили и о Терском.
          - У Витальки новая пассия. Говорят, иностранка. Они со спектаклем на интуристовской турбазе были, вот там он ее и склеил. Девушка то ли монголка, то ли китаянка, то ли японка...
          Честно говоря, это сообщение мало кого удивило. В компании Виталика знали достаточно хорошо, и его любовные похождения давно уже перестали кого-либо удивлять.
          - Этот сексуальный интернационалист обещал сегодня быть. Но видно пассия больно привлекательная – оторваться не может. Как его только Нинка терпит?
          Не успели собравшиеся обсудить нелегкую судьбу Виталькиной жены, как дверь комнаты распахнулась и на пороге с охапкой роз в одной руке и бутылкой коньяка в другой появился Терский.
          - Привет всей компании! Ленка, мы тебя поздравляем! Заходи, Мика, не бойся, познакомишься с местным артистическим бомондом.Из-за мощной спины Виталика показалось нечто миниатюрное, закутанное в песцовую шубу.
          - Это поклонница моего таланта. Зовут Мика. Приехала из солнечного Сингапура своими глазами увидеть сибирских медведей. Медведей не встретила, а познакомилась со мной, что произвело на ее ранимую душу не меньшее впечатление. Привязалась ко мне страшно, а я по отзывчивости натуры и прирожденному гостеприимству не могу отказать гостье. Вот второй день знакомлю с достопримечательностями города и его окрестностей.
          Мику освободили от объятий шубы и усадили на диван. Очень красивая китаянка в джинсовом костюме рядом с нашими сибирскими дамами сразу стала похожа на маленькую фарфоровую куклу.
          - Мы ненадолго. Только вот коньячка за Ленкино здоровье выпьем и пойдем. На сегодня еще намечена богатая культурная программа.
          Они действительно очень скоро ушли. Остальная компания еще немного обсуждала разнообразие Виталькиных вкусов и тоже разбежалась кто куда.
          На следующее утро была репетиция. Не успели мы начать работать, как  дверь репетиционной комнаты приоткрылась, и в образовавшуюся щель буквально просунулась физиономия директора театра. Физиономия была совершенно потерянная и какого-то бледного оттенка. Впечатление это произвело удручающее - обычно наше начальство входило без стука и дверь распахивало довольно решительно.
          - Михаил, пройдите ко мне в кабинет, вас там спрашивают.
          В кабинете меня ожидал наш театральный куратор от КГБ майор Гробовский. Как человека со столь многозначительной фамилией назначили опекать искусство, для меня до сих пор загадка. Майор Гробовский был помешан на конспирации, летом и зимой ходил в черном плаще с поднятым воротником, в черной же, надвинутой на глаза шляпе и в темных очках – ну, прямо персонаж из комиксов о шпионах.
          - Где вы были вчера вечером?
          - На дне рождения...
          - Кто еще был на вечеринке?
          Это я сегодня такой смелый, а тогда посещение куратора КГБ, пусть даже такого карикатурного, вызывало довольно неприятное ощущение.  На каждую новую фамилию майор многозначительно кивал головой – мол, знаю, знаю, от таких личностей ничего хорошего ожидать нельзя.
          - А ваш коллега актер Терской присутствовал?
          Пришлось рассказать и про Виталика с его новой пассией. Видимо именно девушка и интересовала Гробовского более всего.
          - Вспомните, не говорил ли Терской, куда они собирались после ухода от вас?
          - Нет, не говорил...
          Помурыжив еще минут пятнадцать и не узнав ничего нового, меня отпустили. Вечером собравшись тем же составом в той же комнате общежития, мы обсуждали произошедшее. Оказывается, КГБ приходил не только ко мне. Общее мнение  было однозначно – Виталька опять влип в историю.
          Все выяснилось на следующий день. Вечером на спектакле Терской стоял в актерской курилке и рассказывал:
          - Представляете, Мика-то дочкой сингапурского президента оказалась. Ну, а я-то откуда знать мог? Она, как ко мне на турбазе прицепилась, так три дня и не отставала. Ну, естественно, домой я ее повести не мог – там Нинка, поехали в деревню к знакомым. Я же не знал, что охрана ее потеряла. Вчера вечером в баньке попарились, спим как убитые – вдруг за окнами шум, гам, сирена, мигалка, в общем, переполох. Всю деревню на уши чекисты поставили. Ну а к нам в дом сунуться не решаются. Наконец-то, подослали председателя тамошнего. Я Мике ситуацию объясняю, а она в слезы – не поеду, и всё! Насилу уговорил.
          Местное КГБ действительно здорово получило по шапке за эту историю и еще долго точило зуб на Виталика. Но он, видимо, действительно родился в рубашке – все с рук сходило.

 ИСТОРИЯ ПРО ТО, КАК ВИТАЛИК НА ДУЭЛИ СТРЕЛЯЛСЯ

          Это приключение Виталика Терского в свое время облетело всю страну. Во всяком случае, уже уехав из сибирского города работать совсем в другой регион, я слышал эту историю не один раз. Естественно, в пересказе ситуация обрастала все новыми и новыми подробностями. Рассказываю как живой свидетель всего происходившего.
          Был у Витальки друг. Давний, еще по театральному институту.  Работали в разных театрах, но связи не теряли. Друг перебивался на вторых ролях в маленьких провинциальных городках, а Виталик, как уже было сказано, блистал на сцене большого старинного сибирского города. И вот решил Терской друга своего перетянуть на службу в наш город. Приехал друг, и, естественно, пока вопрос с трудоустройством решался, поселился у Терского в квартире.
          Надо сказать, что понятия о семейной жизни у Виталика были довольно своеобразные. Себя он считал личностью творческой и потому свободной от всяческих предрассудков. Мог дома неделями не появляться и вообще мало заботился о том, чтобы пересуды о его многочисленных похождениях не дошли до супруги. Но при этом жену свою Нинку ревновал к каждому фонарному столбу. И вот возвращается эта свободолюбивая личность после очередного загула и застает жену в объятиях друга. Ситуация безусловно противная, но и одновременно довольно банальная. Как говорится, житейская ситуация... Что бы сделал кто-нибудь другой на месте Терского? Скандал бы закатил, набил бы морду другу и супруге, собрал бы вещи и хлопнул дверью. Но Виталик решил драться на дуэли! Как потом сам рассказывал, больше всего его оскорбил не сам факт измены, а то, что друг, которому он с открытым сердцем предоставил кров и о чьем трудоустройстве так заботился, оказался сволочью.
          В доме было охотничье ружье и патроны. Стреляться решили по очереди с двадцати шагов. Составили объяснительные письма и решили никого больше к этому делу не привлекать. Тянули жребий. Первому выпало стрелять другу. По словам Виталика, он надеялся, что товарищ в последнюю минуту одумается и выстрелит в воздух -  Терской зла держать не умел и уже готов был забыть о том, что произошло. Но друг в воздух не выстрелил... Терскому жаканом разорвало бедро. По счастью, кости остались целы, и хотя кровь из раны хлестала фонтаном, Виталик не промазал. Бывший товарищ был убит наповал. Как потом полз по пустырю к ближайшему жилью, как стягивали жгутом рану и ждали «скорую», вспоминать не любил.
          Через два месяца состоялся суд. Весь город встал на защиту своего любимца. Под окнами больницы, где лежал раненый дуэлянт, день и ночь дежурили поклонники. Если бы тогда у нас был суд присяжных, его бы, конечно, оправдали. Но и советское правосудие не смогло устоять перед обаянием Терского. Дуэль квалифицировали как превышение самозащиты, и он получил всего два года.
          О Виталике Терском можно еще много рассказывать. Сегодня он работает в одном из известных московских театров, много снимается. Говорят, что состарился и поседел... Но когда в очередном сериале я вижу шальной Виталькин взгляд – понимаю: годы совершенно не изменили этого потомка лихих шляхтичей

А.Фишер – наш новый автор. Вот строки из его автбиографии: «30 лет, родом из Кишинева, по профессии – техник-телевизионщик или, как говорят здесь, в Америке, TV Production Technician. Выпускник Кишиневского политехнического иститута. В 1997 г. выпустил в свет небольшой сборник стихов, в 1998 г. – статью в Кишиневской еврейской газете. В Питтсбурге три года, работаю по специальности. Творческая сторона всегда являлась для меня движущей силой и средством самовыражения».


Александр Фишер
( Питтсбург, США)

СТАКАН ДОМАШНЕГО ВИНА
ДЛЯ ХОРОШЕГО ДРУГА

Я не видел Сергея лет десять, если не больше. Во время последней нашей встречи он вернулся из военного училища на побывку домой. Вернулся не один,  с невестой. Светланка – красавица, высокая, стройная блондинка с длинными слегка вьющимися волосами. Как завидовал я Сереге тогда! Но и он был парень не промах – высокий, подстать ей, плечистый, с длинным орлиным носом. Я был младше их года на четыре, да и ростом не вышел, так что шансов у меня было, скажем так, ноль с плюсом. Завидовал я по-доброму, ведь с Серегой мы были соседями стенка-в-стенку и друзьями с самого раннего детства.
            Через пару дней после приезда прямо тут, во дворе, под пахучим виноградником, сыграли мы им свадьбу. Свадьбу интернациональную, молдовано-русскую, скромную, но веселую. Столы и стулья, посуду и другую утварь принесли соседи – кто что мог. Ели голубцы, запивали вином и танцевали хору молдавскую и эстраду советскую.
            Годы прошли, пролетели. Сидя на диване, покрытом цветастым пледом, в то время как на кухне остывал незаслуженно позабытый турецкий кофе, а около нас на журнальном столике томился кувшин с вином (недаром гласит народная мудрость: “Хороший хозяин всегда предложит гостю стакан домашнего вина”, мы в который раз перебирали старые и новые фотографии. Вот и еще одна свадьба, на этот раз Серегиного младшего брата. Худощавый и длинный "Малой", как прозвали мы его по-соседски, в черном костюме, висящем на нем, как мешок, рядом с ним - деревенская толстушка, его жена-невеста, радостная и испуганная одновременно, позади них – Серега, Светка и Серегина мать, тетя Маша.
            - Сер, а Сер, а где батя твой? – спрашиваю я. – “Почему не видно его на фотках?” - Серега уже не Серега, а Сергей Иванович, капитан-лейтенант российской армии. - Помнишь, пацанами дядя Ваня брал нас с собой на рыбалку? Как пили мы с тобой парное молоко и насаживали червя на крючок?” – продолжаю,  влекомый воспоминаниями детства.
            - Все в прошлом, и ничему этому уже больше не быть, – в словах Сереги я замечаю нотки горечи. - “Да... Мы выросли и у тебя уже свои дети, а я все холостой...”.
            - Ч-ч-черт, заткнешься ты уже сегодня или нет?! – резкость, с которой перебил меня мой друг, испугала и озадачила. Его словно подменили. Что сказал я такого? Что случились?
            – “Прости”, – Сергей налил себе и мне вина. – Прости. Дело не в тебе. Его не вернуть, дядю Ваню. Погиб батя мой, –  и одинокая слеза скатилась по Серегиной небритой щеке.
            ... Казалось, будущее прекрасно. Ни тебе подводных камней, ни коварных скрытых течений. Жизнь шла своим чередом. Как и тысячи других советских мальчишек, в восемнадцать лет Серега пошел в армию, чтобы «с честью выполнить свой долг перед Родиной», чтобы стать настоящим мужчиной. Ко времени окончания им Симферопольского военно-морского училища, могущественный и непобедимый корабль Советский Союз прогнил и развалился на части, несомые бурными водами демократических перемен. Офицер российской армии, базировавшейся на украинском полуострове Крым, Серега ощущал себя в изгнании. Его родная Молдавия оказалась за двумя границами, его родные – иностранными гражданами. Бывшие братья и сестры, советские республики, во всеуслышанье заявили о разрыве родственных уз. Двери захлопнулись, дом потрясло и взорвало, а когда вокруг падают стены и крыша, что остается делать жильцам?
            Волны огня и безумия захлестнули Молдавию. Корзины спелых, сочных фруктов, зеленные холмы, усеянные виноградником, песни радости и гостиные “Casa Mare” в красочных коврах и кружевных подушках – все это ушло в прошлое. “Локальный конфликт межнациональных разногласий” – так поначалу называли произошедшее в Москве. Правобережье испугалось и отпочковалось, левобережье вольнодумству такому сказало: “Не сметь!”. Два берега одной реки ощетинились друг на друга бойницами. Воспетый Овидием, Днестр заплакал. Кто-то нажал на курок автомата...
            - Я вернулся домой”, – прошептал Серега. – Я вернулся домой, но в чужую страну.
            ...Уже две недели, как спецподразделение российской армии в составе миротворческих сил потрулировало левый берег Днестра. В одно из обычных летних утор, в час, когда солнце едва только начало свой переход по синему небу, а петухи только расправляли свои крылья, Сергей был разбужен дежурным солдатом и сопровожден к госпиталю. Три тела, накрытые окровавленной простыней, лежали у края дороги. Столпившиеся вокруг солдаты затыкали носы. Вскоре и Сергей почувствовал запах, запах горелого мяса.
            - Эти придурки сожгли себя заживо, – с усмешкой доложил дежурный в ответ на немой вопрос командира. Сергей приподнял один угол простыни, прикрывавшей тела. Зрелище ужасало: трупы были покрыты затвердевшей корочкой из обгоревшей кожи и остатков одежды, волос почти не осталось, но лица были не затронуты. Бедняги пытались защитить лица, как только могли.
            - Носилки! Живо принесите носилки! – едва сдерживая порывы ярости и боли, вскричал Сергей. Ноги его подкосились, он упал на землю. Обняв руками обгоревшие культи ног одного из погибших, Сергей осыпал их поцелуями. – “Дурак, какой же ты дурак, батя!”. Солдаты обменивались удивленными взглядами, пытаясь понять, что приключилось с их командиром.
            -Это мой отец, - сумев взять себя в руки, после долгой паузы ответил Сергей.
            История, которую рассказал мне Серега, история, которую поведал ему местный крестьянин, была ужасающей и абсурдной одновременно. Дядя Ваня, как и многие другие, вызвался волонтером на охрану мостов через Днестр во время так называемых “затиший”. Рабочие и крестьяне, но не воины, они шли добровольцами в надежде на раннюю пенсию и дополнительные припасы в преддверии грядущей зимы. “Пỳгала”, “пугальщики” – так прозвали их на левом берегу.  С одним АК на троих, в их задачу входило лишь отпугивать мародеров и других напрошенных гостей. Это знали обе стороны, но пороть понапраслину никто не хотел. Один автомат, долгие ночи, скука и страх, масляные лампы и бутыля со свекломицином, неочищенным свекольным настоем на спирту, дьявольским изобретением чьего-то беспокойного ума – все это составляло будни “пугальщиков”. «Хороший хозяин всегда предложит гостю стакан домашнего вина»... А коли нет вина, достойную найдем ему замену.
            Время пролетело незаметно. За окном опустилась ночь, а нам с Серегой надо было еще о многом поговорить.
            - Ты надолго? – спросил я, - когда уезжаешь?
            Не было нужды для соболезнований и причитаний. Мы оба знали это. Оба знали почему. Детство прошло, а вместе с ним и иллюзии. Кого или что было винить в том, что случилось с дядей Ваней, с его товарищами? Гражданскую войну, самое страшное и абсурдное изобретение человечества? Или болезнь, называемую пьянством? Или человеческий дух, готовый вызывать на бой всё, что только способно оказать отпор?
            Сергей покачал головой:
            - Я уезжаю завтра. – Он посмотрел на часы и поправился, - Сегодня утром. Светка и ребенок останутся здесь с моей мамой. Я сильно скучаю по ним, но взять их с собой – никогда.
            Я боялся спросить:
            - Куда?
            - В Чечню, – ответил Серега.

                 НА  ГЛАВНУЮ  СТРАНИЦУ