 Наталья Сергиева
«А поворотись-ка, сынку!» Сочинять бы мне анекдоты, да ухахатываться с развеселыми своими друзьями. Веселить бы толпу, играя словами, да купаться в любви народной. Ведь любит веселых народ-то, это с умными ему тяжело. Так вот. Город у самого синего моря. День обычный, рабочий, да и конторка, в общем, без особенностей. Вдыхаю трепетной грудью никотиновые смолы в компании коллег-товарищей. Коллектив молодой, в плане ума далеко не последний, жизнь любящий и ни в чем от нее стремительной не отстающий. Пытаюсь разнообразить производственный треп. С видом лихим и придурковатым задаю вопрос, который впоследствии будет мучить не один десяток людей: «А скажите-ка, металлурги, кто написал «Тараса Бульбу»?» Тишина нервная. Защелкали зажигалки, дымовая завеса сгустилась, народ молча скрипит мегабайтами. Ответ прозвучал как выстрел: «Шевченко, кто ж еще?». Зловредно хихикаю, предвкушая процесс всеобщего осмеяния невежды. Но предчувствия меня бессовестно обманули, и осталась я в тот день с Николаем Васильевичем, который Гоголь, в досадном меньшинстве. Друзяки же мои, наржавшись до икоты, снисходительно похлопали меня по плечу, мол, с каждым бывает. А после разошлись ударно напрягать свои, свободные от Гоголя мозги, на металлургическом производстве. Спустя неделю идем той же компанией по проспекту. Настроение праздничное, новогоднее. Витрины горят рекламой, в крови циркулирует умеренно-достаточное количество «Первака». И прикусить бы мне язык свой невоздержанный, ан нет, борется он за независимость от мозгов. По хмельному красноречиво пытаюсь доказать коллективу, что не прав он был неделю назад с «Тарасом Бульбой», к сотворению которого имеет отношение исключительно Гоголь Н.В. Коллектив, начиная опасаться за мою заплутавшую в потемках душу, напоминает, что упрямство украшает только ослов, и, на всякий пожарный, решает мне больше не наливать. Жаркая волна крови с обидой пополам обдала мое мятежное сердце, и, не желая продавать истину даже за «Первак», иду в люди. Перекресток. Многолюдная троллейбусная остановка кажется мне островком надежды. Народ самый разношерстный: от тинейджеров в наушниках до почтенных пенсионеров с авоськами. Уже волнуясь (и не слегка), задаю тот же вопрос: «Люди! Кто написал «Тараса Бульбу»?». Ответ - дружный и безаппеляционно-убийственный: «Шевченко». Благоразумно промолчали двое, наружности весьма характерной, видимо самой жизнью наученные «отвечать за базар». Начинаю стремительно трезветь, понимая что ситуация принимает масштабы национального бедствия. Народ же решив, что в дурдоме день открытых дверей, разъезжается по домам. Ни я, ни Гоголь не представляем для него никакого интереса. Усмирив обиду, мысленно обращаясь к классику: «Коля, друг, я тебя не брошу!», начинаю приставать к прохожим. Напрасно, мой добрый читатель, ты думаешь, что скоро суждено мне было услышать нечто отличное от имени Кобзаря. И уж, наверняка, можешь представить себе страстные объятия, в которые я заключила невзрачного мужичка, легко и естественно давшего спасительный ответ. Вот теперь, терзая бумагу, думаю: «О, бедный народ мой! Да Бог с ним, с Гоголем, коль не нужен он тебе. По-детски доверчиво идешь ты за лживыми голосами, сулящими призрачную свободу. Так сладко тебе горюется, когда те же голоса-демоны, читая черные страницы истории, всячески культивируют в сердце твоем вековую многострадальность. Так лихо пляшешь, облачившись в шаровары, и веришь, что независим. Гневно хмуришь брови, когда тебе якобы открывают глаза на тех, кто съел твое сало и выпил из крана всю воду. И ты, упиваясь столь сладостным негодованием, уже не слышишь «як реве ревучий», из великой нации превращаясь в население. Опомнись! Не пил никто твоей воды! Это мучает тебя священная жажда, потому что сотворен ты по Образу и Подобию. Так утоли ее из хрустальных родников своей же культуры, напои детей, и благодарная земля из территории превратится в ласковую мать, исцеляющую своей любовью. А не сам ли Бог окликает тебя: «А поворотись-ка, сынку!»?.
|