Наш новый автор Борис Татаринцев - инженер. Родом из Петербурга. В свое время отслужил в Советской Армии. Повезло - служба проходила в ГДР. Свои впечатления об этом изложил в нескольких «военных рассказах». Публикуем первый из них.
«КОГДА ПРИХОДИТ ПОЧТА ПОЛЕВАЯ...» Нынче утром, на разводе, перед тем, как отправиться в штаб дивизии, до меня дошел слух, что вчера на партсобрании присутствующим был зачитан некий документ. А точнее - отпечатанное на пишмашинке письмо, которое я по-рассеянности сунул в папку с приказами по строевой части. Эти приказы я писал ежедневно и относил на подпись к командиру и начальнику штаба. Письмо предназначалось для моей бывшей одноклассницы и находилось в стадии завершения. Никаких особых отношений у нас не было. Просто - добрые школьные друзья: беззаботная юность, вечеринки с портвейном "Айгешат" и танцами в темноте под музыку "Битлз", послежние школьные экзамены и выпускной вечер. Сам по себе факт смешения личной переписки с документами под грифом "для служебного пользования" мог послужить основанием для взыскания. Однако начштаба наверняка отнесется к этому спокойно. Ему мои опусы и раньше попадались. По-настоящему он удивился только в самый первый раз, когда под руку ему подвернулся некий машинописный текст, забытый мною прямо в машинке. По форме это было письмо в редакцию журнала "Советский воин", написанное от имени несуществующего ефрейтора Панаса Сливы. Он жаловался на некую знатную доярку, фотография которой украшала один из номеров журнала и которая якобы не удосужилась ответить "классному специалисту, отличнику боевой и политической подготовки". Письмо в легкой ироничной манере передавало характерные лексические обороты, взятые мною непосредственно из армейской жизни. Прочитав его, начальник штаба поднял на меня удивленные глаза и сдержанно произнес: "Ну, ты даешь. Прямо писатель." С командиром дело обстоит сложнее. Этот запросто мог и на "губу" посадить. Всё теперь зависит от того, как письмо командиру «покажется». Если сильно разозлится - суток десять впаяет, а если так, слегка, глядишь тремя отделаюсь. Я мысленно перечитывал письмо, строчку за строчкой, стараясь оценить возможные негативные моменты. Ни каких военных тайн и государственных секретов там разумеется не было. Откуда им взяться? Правда имелись отдельные словосочетания вроде: "стартовая батарея", "огневой расчЕт", "боевое дежурство", которые, по моему замыслу, должны были придать письму некий романтический колорит. Мол, бережем покой родной страны на передовых рубежах. Я только представил, как замполит зачитывает эти фразы перед офицерами дивизиона и на душе сделалось довольно-таки паскудно. С тех пор как начштаба, капитан Лазуков забрал меня из батареи к себе писарем строевой части, главным моим оружьем стала пишмашинка. В наряды я больше не ходил, а едва ли не основными тяготами службы для меня были проклятая перекладина, да кроссы, от которых нельзя было отвертеться потому, что их проводил лично командир дивизиона. Кроме меня самого, в образе бравого ракетчика, в письме были и другие герои, однако их художественные образы вряд ли прибавят мне друзей среди офицеров и сверхсрочников. Из песни слова не выкинешь - про командира тоже кое-что написал: как любят его солдаты, что на нем только всё и держиться, и какой бардак всякий раз начинается, стоит ему в отпуск уехать. Пара абзацев в письме посвящалась армейскому быту, а также некоей стороне солдатской жизни, о которой всякий неслуживший в армии человек даже не помышляет. Дембель. Думать о нем начинаешь с первых дней службы. На протяжении двух лет это сладкое слово, как задушевная мелодия, ласкает слух. От первых робких нот, постепенно нарастая, она в одно прекрасное утро обрушивается на тебя громом полкового аркестра, заглушая стук отчаянно бьющегося сердца. Первый значимый шаг на пути к предстоящему увольнению в запас - покупка дембельского чемодана. По неписанному солдатскому закону, сделать это разрешается не раньше, чем на втором году службы. И не дай Бог этот закон нарушить. "Старики" ревностно следят за "порядком в танковых войсках" и чуть что - не так объяснят; рано мол, "сынок", тебе о дембеле думать - думай лучше о службе. И вот, наконец, настает долгожданная пора - уехал последний "дед". Теперь ты и твой призыв - старослужащие. До дембеля - полгода, а дел - невпроворот. Предстоит оформить дембельский альбом. Вставить в прорези старательно подобранные за службу "фотки" - дело нехитрое. А вот что бы разрисовать полупрозрачные листы папиросной бумаги между картонными страницами, перевести на них танки, ракетные установки и прочие армейские символы из "Советского воина", или "Старшины-сержанта", украсить красочными, вырезанными из почетных грамот рамками текст воинской присяги и приказ министра об увальнении в запас, - здесь без помощи молодого пополнения не обойтись. Бессонными ночами на манер гусарского ушивается форменный мундир: черное сукно пелиц и пагонов подчеркивает золото лычек, артиллерийских эмблем, пуговец. Отполированная до зеркального блеска металлическая с пятиконечной звездой бляха сияет словно маяк. У любого, в том числе самого нерадивого солдата, в каптерке до поры хранится дембельский набор значков - "Отличник Советской Армии", "Специалист 1-го класса", даже если если служил в хозвзводе, "Воин-спортсмен ", да не какой-нибудь, а красного цвета - наивысшей стало быть пробы, ну и, конечно, "Гвардия", хотя гвардейский в гарнизоне только - танковый полк. И, наконец, дембельские сапоги. Новенькие, ни разу не надеванные, набитые старыми газетами и густо намазанные гуталином, они под воздействием горячего утюга на глазах превращаются из яловых в "хромочи" - ничуть не хуже офицерских. И пусть зам. по тылу доказывает, что нитки от этого спревают и носки тем сапогам - неделя, от силы две, пусть себе устраивает шмоны по коптеркам и изымает из бытовок утюги. Напрасный труд. Да только зам. по тылу это и без меня прекрасно знает и вряд ли сильно обидится. Чего на правду-то обижаться? ... Юркий армейский "газик" весело катит по асфальтовой дороге. Вдоль нее по обеим сторонам - фруктовые деревья. Стволы окуратно, на метр от земли выбелены, ветки усыпаны нежно-розовыми цветами. За деревьями - ухоженные прямоугольники полей с малахитовыми, весенними всходами. Я сижу на заднем сиденьи. На коленях у меня - кожанный портфель со штабными бумагами. Впереди, справа от водителя, - командир дивизиона. Его согнутая в локте правая рука придерживает пластмассовую ручку, прикрепленную к потолку кабины. Эта привычка - результ постоянных разъездов по разбитым полигонным проселкам. В маленькое шоферское зеркальце я могу видеть его лицо с надвинутой на глаза фуражкой. "Хорошо "комрады" живут. Красиво", - произносит командир и, повернувшись лицом к водителю, добавляет: "Небось, у вас в "колгоспе" таких дорог нет, а, Нагорный? Весной то без трактора, поди, не проехать?". "Да, я, товарищ подполковник, после службы в город переехать думаю", -широко улыбнувшись, откликается Володя Нагорный. В крохотном прямоугольнике зеркала, откуда-то из-под лакированного козырька глядят добрые с хитринкой глаза, а деланно строгий голос, обращаясь ко мне, произносит: "Станешь писателем - про командира своего написать не забудь. Смотри у меня!". У меня отлегает от сердца. Наученный горьким опытом, я перестал писать письма на тему дивизионной жизни. Однако тоска по оставленному там, в Союзе, вновь и вновь заставляла браться за перо. Очень хотелось знать, что новенького в родном городе, у друзей и просто знакомых. Это, как в песне у Высоцкого : "Ребята, напишите мне письмо, а то здесь ничего не происходит...". Непреодолимо тянуло покуражиться, сотварить какую-нибудь хохму, но так, что бы ее поняли и по достоинству оценили. И вот в один прекрасный день, когда весь дивизион занимался профмлактическим обслуживанием техники, а в штабе, кроме меня, не было ни души, я решил написать письмо своему приятелю Жене. В результате получилось даже два. Первое начиналось так: "Дорогой Gorge, прежде всего позволь поблагодарить тебя за отличную работу. Начальство в Лондоне тобою весьма довольно. Тебя повысили в чине. Думаю, что погоны полковника британской разведки будут тебе к лицу. Твой счет в швейцарском банке увеличился на круглую сумму. Поздравляю". Штандартен фюрер СС Штирлиц в ту пору служил в разных званиях и под различными именами - от матроса Алексея из "Оптимистической трагедии" до его сиятельства Андрея Балконского в "Войне и мире" и еще не предстал перед широким зрителем, а потому письмо это дышало образами, позаимсвованными из "Мертвого сизона" и "Подвига разведчика". Под конец я извещал своего друга о том, что в парижском издательстве "Посев" вышла моя новая книга "Развитее социализма в России" и что отдельные главы из нее можно будет услышать в передачах Британской радиовещательной корпорации, более известной среди советского народа как Би-Би-Си. Второе письмо было переполнено мрачноватой блатной романтикой: "Здорово, Жека, кореш! Скоро два года, как тяну я срок: на нарах парюсь да в петушка на параше лагерной играю. Ну, да не век мне зону топтать, даст Бог - свидемся. Долю мою законную сховай в надежном месте, она мне еще на воле пригодится. Есть у меня к тебе просьба. Узнай, как там Нинка моя? Не гуляет ли с фрайерами ушастыми? Если что, - пришью шалаву. Гадом буду, век свободы не видать...". Окончив стучать на машинке, я акуратно сложил листы стандартной бумаги, запечатал их в казеные конверты, отнес к почтовому ящику и стал ждать ответа. "Недели две - туда и столько же обратно" - мысленно прикинул я. Откуда мне было знать, что это лишь начало реальной детективной истории - простой и одновременно захватывающей, как сама жизнь... В скором времени оба конверта легли на стол уполномоченного Особого отдела капитана Ярощука. Его рабочий кабинет находился в штабе у соседей-танкистов, кроме того он еще курировал ракетный дивизион - своего "контрика" у нас не было. С виду капитан производил вполне приличное впечатление. Невысокого роста, с мало приметной внешностью, он часто появлялся в дивизионе, рассказывал какие-то занятные истории, шутил. Была у него одна любобытная манера - иной раз, среди безобидного трепа он вдруг задавал совершенно неожиданный вопрос. Как правило, это заставало собеседников врасплох. В такие моменты по их лицам можно было прочесть гораздо больше, чем понять со слов. Трудно сказать почему "контрик" заинтересовался моей личной перепиской. Однако факт остается фактом - через какое-то время по неведанным мне каналам папка с моими письмами перекочевала из армейской контрразведки в ленинградское Управление КГБ. Я могу лишь вообразить, как однажды утром некий "опер" получил ее из рук своего начальника вместе с заданием - разобраться и доложить. А потом черная "ЛЕБовская" «Волга» за десять минут, через Литейный и Гренадерский мосты, привезла "опера" от Большого дома через Выборгскую сторону на Аптекарьский остров. Там в сером с колоннами здании находился административный корпус того самого института, в котором в то время учился мой школьный приятель. Большая "поточная" аудитория была полностью заполнена. Склонившиеся над конспектами студенты скрупулезно переносили на бумагу четкую неторопливую речь лектора, схемы и формулы, написанные мелом на большой черной доске. Никто не обратил внимания, как дверь бесшумно отварилась и на пороге появилась какая-то женщина. Она подошла к лектору и что-то ему сказала. Лектор прервал свой рассказ и, подняв глаза на присутствующих, произнес, близоруко щюря глаза: "Товарищ Сухоруков, из 866-й группы, Вас просят зайти к начальнику 1-го отдела", - и, немного помедлив, виновато добавил: "С вещами". Женя сложил толстую тетрадь в клеенчатой обложке, сунул ее в портфель и начал пробираться к выходу. "Зачем я понадобился? Времени другого не нашлось что ли?", досадливо подумал он. Предмет был важным, и пропускать лекцию не хотелось. Студентом Женя был старательным. Кабинет начальника 1-го отдела находился рядом с бухгалтерией, куда Женя пару раз ходил за стипендией, если ее по каким-то причинам не удавалось получить у старосты студенческой группы. Он постучал в обитую черным дермантином дверь, дождался ответа и только после этого вошел внутрь: - Здавствуйте! Моя фамиля Сухоруков. Вызывали?, - тихо произнес Женя. Вместо ответа сидевший за письменным столом седой мужщина в очках поднялся на ноги и, указывая на удобно расположившегося в кожаном кресле спортивного вида молодого человека, лет тридцати пяти, с аккуратной короткой стрижкой, в темном костюме с галстуком, сказал: - Вот тут товарищ с Вами хочет побеседовать, а я схожу пока, по делам, - и вышел из кабинета. Молодой человек жестом пригласил Женю занять соседнее кресло, достал из внутреннего кармана пиджака красные с золотым гербом корочки, раскрыл их перед Жениным носом и одновременно представился: -Капитан Герасимов из Комитета государственной безопасности. Вам знаком такой человек? - тут он взял в руки лежавшую на журнальном столике папку и, открыв ее, громко и отчетливо прочел мою фамилию, имя и отчество. Услышав утвердительный ответ, капитан человек передвинул папку поближе к Жене и сказал: - Ознакомьтесь, пожалуйста, а я пока покурю... Ну, и что Вы по этому поводу можете сказать?, - спросил он, когда Женя окончил читать мои письма. - Он... У него... воображение хорошее, - собравшись духом, выпалил Женя. - Он даже спихи писал, в школе. - А Вы? - Что я? - Не писали? - Нет, я в кружке - мягкой игрушки.Чебурашка там и другие... - Какая еще чебурашка?", - молодой человек уронил пепел с сигареты себе на брюки. - Игрушка такая и мультик. - Ну, хорошо. Всё в общем-то ясно. Объяснительную напишите и закончим на этом. Пока... Мне крупно повезло. Никакого продолжения эта история для меня не имела. А вот Женю в Польшу, в студенческий стройотряд не пустили - начальник 1-го отдела решил подстраховаться. На всякий случай. А до сих пор каюсь: подпортил я приятелю то далекое лето.
|
