 
ДЕЛО ЗЕЛЬЦЕРА
Роман. Продолжение. Начало в №165-177 10. Через день после ареста Зельцера в его квартиру зашел Николаев. Он никак не обратился к Фире, а только тяжело вздохнул и сказал: - Новый замнач семью не может перевезти, другой квартиры у нас нет. Фира тоже вздохнула. Она варила Юрке манную кашу, и необходимость помешивать в кастрюльке как бы избавляла ее от ответа. - С квартирой надо решать что-то. Мы не можем, в конце концов, - сурово буркнул Николаев и вышел. Этим вечером в Фириной школе был педсовет - обсуждались итоги первого полугодия. Фира взяла Юрку на руки и вышла на улицу. В квартире Тищенко горел свет. Бабушка Фрося, наверное, не откажется посидеть с ребенком вечером. Но на сегодня Юрка не просто ребенок. Фира знала, как строго наказывают работников тюрьмы за связь с родственниками заключенных. Не стоит подводить Тищенко. Но куда же девать сына? Фира медленно брела по улице. Вот в этом доме живет Глеб Тимофеев, тот самый бывший старший сержант, что когда-то рапортовал Зельцеру на улице: «Товарищ старший лейтенант, наша учительница...». Он работает в горкоме комсомола. Живет с родителями. Конечно, они не откажут... Но как объяснить, почему вдруг решила обратиться к ним? Врать? До чего это все противно! Фира присела на лавочку недалеко от большой чайханы и стала учить Юрку разговаривать. - Сына, это арык. А-рык. Но ребенок уныло смотрел на журчащую воду и не хотел повторять за мамой. В это время со стороны рынка показался Жаров. Он нес в руке небольшой сверток и шагал, как всегда, прямо, спокойно, изящно. Заметив его, Фира хотела было встать и уйти, но Жаров уже приблизился и присел рядом с Фирой, молча, не сказав даже «здравствуйте». Так они сидели несколько минут, пока Юрка не захныкал. Тогда Жаров сказал: - Он хочет домой. Пойдемте, я провожу вас. - Вы? - Фира удивленно подняла глаза. - Я шел к вам. Сегодня у меня свободный вечер - вчера дежурил. Вот это Юре, - он протянул сверток с темным виноградом. Фира взяла виноград. Некоторое время она молчала, потом спросила: - Вы не боитесь? - Боюсь. - честно признался Жаров. - И все-таки вот пошел... Я провожу вас... пусть думают, что я решил поухаживать. Я холост. Конечно... но это, по-моему, не так уж страшно. Что могут за это сделать? Фира встала. - Спасибо, что не забываете, Виктор. Но, право же, вы зря. - От Саши никаких известий? - Фира пожала плечами. - В управлении все молчат. Как сговорились... А куда вы, собственно, направлялись? - В школу надо - педсовет. Не знаю, куда сына девать, - призналась Фира. - А я на что? - воскликнул Жаров. - Мы сейчас с ним... Да я его к себе пока, у меня там конфеты есть... А вы по пути из школы зайдете. - Правда? - в Фирином вопросе звучала такая беспомощность, что Жаров даже не стал отвечать на него. Он взял из ее рук ребенка и пошел к своему дому. А Фира миновала рынок, вышла на центральную улицу и приблизилась к большому трехэтажному дому, - одному из самых высоких домов в городе. Здесь располагалась школа-десятилетка. А на самом верху в комнатах типа мансард, куда добираться надо было по крутой темной лестнице без перил, квартировала школа рабочей молодежи. Фира вошла в учительскую, когда директор школы Клавдия Васильевна уже начала свой доклад. Она говорила о том, что весь советский народ, тесно сплотившись вокруг любимого вождя и учителя, клеймит позором презренных наймитов «Джойнт», еврейских националистов, поднявших руку на святая святых - жизнь и здоровье советских руководителей. Голос у Клавдии Васильевны был не очень уверенный, и когда она произносила слова «еврейские», «еврейский», она слегка спотыкалась, как бывает с людьми, никогда ранее не выражавшимися нецензурно, а тут вдруг отважившимися. - Почему опаздываете? - строго спросила директор у вошедшей Фиры. Строгий тон тоже звучал в устах этой женщины необычно. Ей было около сорока. Лицо с небольшими, чуть заметными рябинками, грустные глаза, оренбургские платок на плечах. В прошлом году она вернулась из Китая, где работала несколько лет в школе при посольстве. К Фире она всегда относилась подчеркнуто добро - ей очень нравилось, что истории в ее школе ведет жена чекиста. Ведь сейчас такое время, что требуется бдительность и бдительность... - Ребенка не с кем было оставить, - ответила Фира. - Это не причина, - отрезала директор. Она откашлялась. - Опоздание на работу, вообще-то... сами знаете... преступление. Так что вот... Мы не можем в конце концов... - Последние ее слова моментально напомнили Фире сегодняшний визит Николаева. - Мдаа, - многозначительно сказал старейший в школе учитель Андрей Андреевич, - молодому педагогу надлежит быть образцом во всех отношениях... Он медленно и обстоятельно начал свою назидательную речь, которую обычно никто не решался прервать. Все привыкли, что «А в квадрате» - так называли Андрея Андреевича в стенах школы - любитель бесконечных нравоучений. Вдруг молодая учительница литературы Надежда Петровна - рослая девушка с широко раставленными большими глазами, с тугими косами, сложенными вокруг головы, вскочила со стула и почти истерически закричала: - Товарищи, не могу молчать! Не могу, хоть убейте, я такое время, - в такие дни... Кто преподает нашим замечательным труженикам историю? Такой предмет! Все притихли. «А в квадрате», который явно собрался решительно отстоять свое нерушимое право произносить нравоучения когда бы то ни было, озадаченно сел, раскрыв рот, словно ему сообщили нечто такое, о чем он даже не догадывался все семьдесят с лишним лет своей жизни. - Вы подумайте, - продолжала Надежда Петровна, как бы озаряя всех сиянием своих ясных, молодых глаз, - сколько вреда принесли нам всякие космополиты, беспаcпортные бродяги, которые пытались все очернить, все охаять. Теперь эти убийцы в белах халатах. Неужели же мы допустим, чтоб в нашем коллективе?.. Замечательная русская женщина Лидия Федосеевна Тимащук, чье имя мы по праву называем вслед за такими прекрасными именами, как Зоя Космодемьянская, Ульяна Громова... Товарищи, подумайте, сами. - Что же вы предлагаете? - спросила директор. - Нам не надо, нам не надо! - кричала Надежда Петровна. - Великий Горький учил: «Если враг не сдается, его уничтожают»... Надежда Петровна разошлась вовсю. Она принялась декламировать стихи Грибачева, напечатанные недавно в «Правде». - Вот что пишет замечательный русский поэт, обращаясь к сыну: «Не превратись в глупца и ротозея, остри свой слух, оттачивай свой взгляд. Чем лучше мы живем, тем злее, тем должен быть надежней наш заряд...». «А в квадрате» умиротворенно кивал. В углу сидел, пыхтя сигаретой, учитель химии, мужчина в военной гимнастерке, один рукав которой был заправлен под ремень. Он засмеялся, когда Надежда Петровна прочитала стихи, и спросил: - Педсовет или вечер поэзии? Надежда Петровна обиженно поджала губы и села, а директор, наконец, получила возможность продолжать свой доклад. Педсовет закончился поздно. Директор попросила Фиру задержаться. Они сидели в учительской друг против друга. В углу мирно дремал «А в квадрате». - Нам все известно, - сообщила Клавдия Васильевна. - Вы не думаете уехать куда-нибудь? Здесь город маленький - все всех знают. - Мне некуда ехать.... - Но так тоже нельзя. Школа - учреждение государственное. Мы не можем, в конце концов, - третий раз за этот день услышала Фира. «А в квадрате» проснулся и, увидев Фиру, начал было что-то нравоучительное, но она вышла из учительской. (Продолжение следует)
|